# Караидель

Флорид Буляков

В детстве каждый, наверное, мечтал совершить побег в неведомое. Но не каждый решился. Мне, что называется, достало духу.


Произошло все спонтанно. Возле магазина стоял старенький грузовик, на дверце которого было написано "Караидельский леспромхоз". Я заворожено смотрел на эту надпись. Караидель. Вот уже долгое время это название не сходило с уст старших. Для нас это было проклятым местом. И меня потянуло туда.

Я не заметил, как подошел водитель.

- Чего тебе? - спросил он, засовывая за пазуху купленную бутылку.

- Дяденька, возьми меня с собой!

- Куда?

- В Караидель! У меня там бабушка...

- Бабушка? А родители знают?

- Знают! - соврал я.

Он внимательно посмотрел на меня.

- Ну, садись, коли так.


Как только выехали из села, водитель стал прикладываться к бутылке, громко пел и гнал машину по раскалеченной дороге так, что даже его песня отскакивала на ухабах на несколько тактов вверх и назад. Скакало и мое детское сердечко, улетая в пятки. Потом он вдруг загрустил, начал клевать носом. Машина, как хорошая лошадка, почуявшая приближение родного подворья, катила сама по себе, но не всегда по дороге. И теперь уже я запел - из страха, что водитель вовсе заснет за рулем. Но песня ему не понравилась.

- Ты, давай, лучше расскажи, что потерял в Караидели. Только честно, как на духу!

И я честно рассказал ему, что потерял.

Рассказ растрогал водителя. Он долго угрюмо молчал. Потом сказал:

- Это не в самом поселке. Поплывешь на павлине.

- На павлине? - рассмеялся я. - У вас водятся павлины?

- Водятся. У нас много чего водится. Место такое.


Он посадил меня на катер. Катер назывался "Павлин".

И вот я плыву вниз по Караидели. Все было ново - катер, река, хвойная громада по обоим берегам реки, видневшиеся вдали хребты Урала. Тайга нависала над рекой так, что воды казались темными. (Вот откуда название - Караидель - Темная река, в отличие от Агидели - Светлой реки, неверно переведенной как Белая.) Я был ошеломлен первозданной дикой красотой. И еще одно чувство переполняло мое существо. Чувство, которое я больше ни разу не испытывал в жизни - ощущение абсолютной свободы, когда ни до тебя никому нет дела, ни у тебя нет ни долга, ни обязанностей.


Часа через два меня высадили на песчаном берегу. Я пошел вверх по каменистой тропе, она вывела прямо к огромным дощатым воротам. У ворот на скамеечке сидел дядька в поношенной военной форме. На коленях у него покоилась винтовка.

- Что бродим? - поинтересовался дядька, ничуть не удивившись моему появлению.

Я рассказал ему, почему бродим.

- Все в лесу, - сказал он, выслушав меня. - Жди. Появятся только к вечеру.


Ждать пришлось долго. Хотелось есть, пить, но я боялся отойти от ворот.


- Что, жрать хочешь?

- Хочу.

Дядька зевнул и промолчал.

Я любовался винтовкой. Она была настоящей, и я думал, что неплохо было бы пальнуть из нее по облакам.

- Что, хочешь пальнуть?

- Не-ет, ты че. Прицелиться только...

Дядька снова зевнул и снова промолчал.


Винтовка перестала интересовать меня. Я, не отрывая глаз, смотрел на зеленую стену леса. Она постепенно темнела, и по этому изменению цвета я понимал, что приближается момент встречи, и сердце начинало колотиться от волнения.

- А что они делают в лесу?

- Ягоды собирают. Что еще там есть, в лесу-то...


И вот, наконец, показалась серая колонна. Усталые люди с темными одинаковыми лицами шли молча, не спеша.

Я сразу увидел его, побежал к нему, и он подхватил меня. Радостно прошептал:

- А где мама?

- Я один приехал!

- Один?

И он сильнее прижал меня к груди. Он был молод, силен, и от него пахло свежим лесом. Потом он опустил меня на землю, сам присел на корточки.


Ворота уже были распахнуты, но колонна стояла и ждала, когда мы наговоримся. Я не помню, что говорил папа. Он, наверное, говорил, что мне нельзя пойти с ним за ворота, а ему нельзя остаться, и выйти ему нельзя, потому что нужно оформлять свидание, а оформлять нельзя, потому что свидание раз в полгода дается, а он уже договорился, что приедет мама. И еще он говорил, наверное, что нельзя расстраивать мать, ей и так тяжело, нужно скорее вернуться к ней...

- Во сколько "Павлин"? - обернулся он к стоящим мужикам.

- Да вон уже показался...


Я поспешил к причалу. Дойдя до тропы, ведущей вниз, я обернулся - колонна стояла неподвижно, сотни глаз смотрели на меня, и это запечатлелось в моей памяти навсегда.


В Караидель катер пришел поздно вечером. Было темно. Хотелось есть. Я постучался в какой-то дом с высоким крыльцом.

- Кто там?

- Пустите, пожалуйста...

- Откуда?

- Из лагеря.

- Пошел вон, отродье!


Я не ушел. Уходить в густую темень было страшно. Остался сидеть на этом высоком крыльце. Было очень холодно. Я приткнулся к теплой стене и, свернувшись калачиком, пытался заснуть. Не получалось. С первыми лучами солнца побежал к магазину, где стояли машины. Все они так или иначе шли через наше село. И один из водителей молча показал мне на кузов.


Ехал я, стоя в кузове, цепко схватившись за борт, и ощущение было такое, будто лечу на каком-то воздушном снаряде.


Когда я вошел во двор, мама стояла на крыльце. Глаза ее были заплаканы.

- Ты где был?

- Да нигде. К папе ездил.

- К папе? Бог ты мой...

Она без сил опустилась на крыльцо.


В тот день до поздней ночи стрекотала ее швейная машина. Мы уже разлеглись на полу, где спали. Заснули братцы. А я не мог уснуть. Я смотрел на сгорбленную спину мамы. Время от времени стрекот машины прерывался, и мама, забывшись, надолго замирала, потом она долго шмыгала носом и стрекот машины возобновлялся с какой-то настойчивой яростью. Мама казалась мне очень старой. Хотя ей было тогда всего-то лет тридцать.

Потом я накрылся с головой лоскутным одеялом, обнял уже уснувшего двухлетнего братишку и заплакал. Плакал горько от разрывавшей душу обиды. Обиды неясной, непонятной, обиды неизвестно на кого и на что.


Так завершился мой побег. Побег из детства.