# Январь-Декабрь

Александр Матюхин

Люди не верят, что можно бороться с Судьбой. Все, что происходит - предначертано. Но так ли это? И что будет, если кто-то все же попытается вступить в неравный бой?..

ЯНВАРЬ-ДЕКАБРЬ

Пролог.

Новый год не принес радости.

Все разошлись: случайные зеваки, папины коллеги по университету, бабушки с третьего, четвертого этажа и бабушки из соседнего подъезда, большеголовые деятели культуры и чиновники (последние пришли просто так, для галочки; не каждый день умирает кто-то, о ком напишут в газетах и, может быть, посудачат на форумах).

Иногда случается и так.

На кухне - грязная посуда. Цветы в мусорном ведре. Пара венков в углу и что-то липкое на линолеуме, запах дыма и сгоревшей яичницы, одинокая керамическая чашка с недопитым кофе, серые пятна на скатерти стола, и еще шарики смятых салфеток.

Несколько часов назад я забыла, что давно не курю, взяла сигарету, затянулась, расслышала скорбный шелест голосов: сегодня можно, сегодня тяжело, сегодня не так, как всегда. А я решила - наплевать. И выкурила следом за первой еще и вторую сигарету, потом взяла третью. Когда закружился дымок, рядом возник давний папин приятель Валерий Георгиевич (седой, с горбинкой на носу). Он работал худруком в ДК "Современник", ставил детские утренники, для которых писал сценарии, нещадно воруя персонажей, сюжетные повороты и даже мораль из сказок моего детства. Он много пил (как и все работники ДК, исключая вахтершу бабу Валю), а когда уходил в запой, то звонил друзьям и долго пересказывал эпизоды несчастной и прожитой зря жизни. "Судьба! - говорил он многозначительно, имея в виду алкоголизм, два развода и престарелую мать - И никуда от нее не убежишь!"

На похороны отца он надел свитер с высоким горлом, будто собирался накатить рюмочку и поехать кататься на лыжах по зимним заснеженным сопкам.

Выдохнув на меня спиртными парами, Валерий Георгиевич сказал:

-Хороший у тебя был отец. Мужик!

Видимо казалось ему, что этим кратким "мужик" можно заменить все то, что мой отец значил для окружающих его людей.

Я пожала плечами, соглашаясь. Валерий Георгиевич потоптался на месте и добавил жалобно, с надеждой:

-Может, я пойду?

И ведь понятно же было, что пойдет. Никто его не держал здесь, под Новый год, за три с половиной часа до боя курантов. И никого я не держала. Но они ходили вокруг, бормочущие призраки (из всей толпы я знала троих, еще о двоих слышала от отца, а остальные - никто, пустота), бросали взгляды, полные жалости, не решались уйти, сбросить печаль с лиц, расправить плечи и пить с друзьями. Это же веселье, это же праздник. Дед Мороз, ёлка, подарки, хлопушки, дети, мандарины, оливье, президент по телевизору, игры под столом. Никто не хотел удерживать в памяти печаль и скорбь уходящего дня. Это же такое пятно на будущее!

Конечно, я сказала Валерию Георгиевичу: "Идите" - и затянулась снова, так, что свело скулы. А когда Валерий Георгиевич хлопнул дверью, за ним цепочкой, торопливо потянулись остальные. Похороны, это такое дело, когда только самые близкие родственники думают об умершем человеке. Остальные - для галочки. У остальных (бабушек с третьего и четвертого этажей, друзей по работе, случайных знакомых, соседей по площадке) мысли заняты собственными жизнями. Целая паутина жизней, в которую бы не влипнуть окончательно.

К одиннадцати не осталось никого. В полночь задребезжали стекла под напором новогодней канонады, резко запахло чужим счастьем (а, это же порох), скоротечной радостью высунувшихся из окон лиц. Я тоже высунулась, смотрела на распускающиеся вдалеке бутоны салюта. В голове ничего не задерживалось. Вернее, нет, что-то было, неуловимое, эфемерное, быстрое. Как снежинка, упавшая на губу и мгновенно растаявшая. Вроде бы была, но уже и нет ее.

Кричали:

"С Новым годом!"

"Счастья, здоровья, удачи в новом году!"

И еще: "Не думайте о плохом! Не грустите! Улыбайтесь!"

Потом я легла спать, закутавшись в одеяло, но не спала, а вспоминала отца. Какой он был? Вспомнила. И только потом уснула.

Ночью мне приснилось, что отец сидит на краю кровати и молчит. Потом появилась какая-то старушка, выглянувшая из темноты с фотографией в руках. Фото было с черной диагональной лентой, но изображение блестело в свете луны, и я так и не разобрала изображения. Старушка попросила у папы автограф, проскрипела: "А то ведь уйдете совсем, и никто вас не запомнит".

Отец долго хлопал себя по карманам, нескладно бормотал под нос извинения и, как обычно, ужасно стеснялся того, что кто-то проявил вдруг внимание. Ручка нашлась под одеялом, около моей пятки. Папа расписался. Что-то на счет любви и удачи.

-А теперь твоя очередь, - сказала старушка и протянула мне ручку и блокнот.

-Что это?

-Расписка. До возвращения обязуешься чтить память об отце и не единым словом его не опорочить. Это важно. Иначе придет он уже не тот, как прежде. Глазом моргнуть не успеешь. Нарушишь - заберу душу до самых пяток. Идет?

-Идет, - согласилась я. Мне было все равно, хоть до пяток, хоть до сердца.

Взяла, подписала, не глядя. Старушка улыбалась, пытливо разглядывая меня, словно старалась запомнить.

-Лишние вопросы лучше не задавать, - предупредила она. - Если не хочешь получить ответы.

Утром никого в комнате не оказалось, кроме сонной мухи, непонятно как оказавшейся здесь, в заполярье, первого января. Я следила, как она ходит по краю подушки и трет лапками, будто намывает очередных гостей. Потом я спугнула ее, и позволила, наконец, слезам выбраться наружу. Плакать я никогда не умела. Слезы текли сами собой, а нос внезапно наполнился соплями. Кто-то плачет громко и навзрыд, а у меня, стало быть, тихие слезы. Бесшумные.

После слез - утро с кофе и конфетами. Затем продолжила двумя сигаретами (одна за другой). Следом - ванная комната. Набирая горячую воду, я представила, как опущусь в кипяток, и мурашки побегут по коже, из головы полезут дурные мысли, будто иголки. Станет легче. Как минимум, проще. Уже в ванной, вдыхая горячий пар, закрыв глаза, я решила, что никогда отсюда не вылезу. Усну. Захлебнусь. Это было удивительное, но не мимолетное желание. Как по длинной веревке вниз, посмотреть, есть ли что по другую сторону жизни.

Я обнаружила в руке зажженную сигарету, затянулась (в стотысячный раз), и пожалела, что не взяла в ванную кофе. Ничто не сравнится с хорошим, крепким кофе, когда лежишь в горячей воде. А было бы так замечательно - хлебнуть из чашки, стряхнуть пепел на мокрый кафельный пол и - бульк - под воду. И чтобы больше никогда не открывать глаз. Ведь что меня ждет за стеной? Пустая квартира? Грязная посуда? Какой-то еще мир? Что? Универ, полтора оклада, болваны-студенты, ничего не мыслящие в искусстве, Толик-шепелявый, с его постоянным "перепихоном", зима под минус тридцать, и, что самое ужасное - жизнь.

С кофе не получилось. В животе урчало от экспериментов с успокоительными. Я глубоко вздохнула (в глазах потемнело) и хотела нырнуть, лицом вверх, чтобы заложило нос. Но в этот момент кто-то постучал в дверь.

В дверь ванной.


Дядя Митя.

1.

-С Новым годом! - кричали на улице, за окном.

Это двое пьяных прошли вдоль детской площадки, разворошили ногами мусор у качелей и, видимо, нашли кое-что полезное. У пьяных тоже есть право на праздник. Почему бы и нет?

Снег и мусор. Тонны мусора. Остатки петард и фейерверков, черные следы обгорелых бумажек, пустые пивные бутылки, смятые трупики жестяных банок. Кроме двух веселых пьяниц - ни одного человека на улице. Только вытоптанные до мутной грязи тропинки. Всем хочется выспаться после Нового Года. Разве что собачники, бедные, мучаются, но даже их сейчас не видно.

За спиной, за кухонным столом сидел давний папин приятель. Несколько минут назад он выудил из сумки ноутбук и, раскрыв его, что-то быстро печатал. Между ноутбуком и стопкой грязных тарелок лежало фото. На нем давний приятель и отец улыбались на фоне триколора и держали в руках бокалы с пивом. Подпись на фото: "Евро-2008". Я уже успела прочитать.

Два года назад папа действительно ходил смотреть матчи чемпионата Европы по футболу в единственный у нас в городе спорт-бар. Но мне казалось, что я знала всех его приятелей в лицо. Снежногорск не такой большой город, чтобы в нем мог затеряться какой-нибудь действительно давний приятель. В конце концов, я списала все на излишнюю подозрительность. Приятель мог быть из какой-нибудь бурной молодости, или из ДК, где вечно шлялось великое множество мутных творческих личностей (читай - собутыльников), и запомнить их не представлялось возможным. Приятель мог быть даже приезжим поэтом, которые в последнее время часто навещали отца, чтобы лично прочесть ему нетленные опусы, рожденные в муках творчества. Папа поэтов любил и много с ними переписывался.

-Кофе будете? - спросила безучастно, изучая взглядом серое зимнее небо.

-Пиво. - Буркнул старый приятель. - Бокал холодного "Клинского" существенно улучшает работу головного мозга. Так говорят. Я сам не зацикливался, не алкоголик какой-нибудь, но есть знакомые, которые проверяли.

Я невольно улыбнулась.

-И как, работает?

-Истину говорю. Некоторым людям необходимо выпивать по рюмочке хорошего крепкого коньяка перед сном. Знаешь, чтоб согревал где надо. Другие пьют стаканчик теплого вина за ужином. Тоже для здоровья полезно. Третьим надо много спирта. Тут за здоровье не ручаюсь, но какое-то скрытое удовлетворение алкоголики все же получают. А таким, как я, надо холодного пива. Не крепкого, а мягкого, доведенного до определенной температуры, когда заливается в горло без видимых усилий, и уже где-то на уровне подсознательных рецепторов осознаешь то великое удовольствие, из-за которого, собственно все и происходит

Рассказывая, он откинулся на спинке стула, расправил широкие плечи, раскрылся, будто собирался вскочить и зачитать мне новое свое стихотворение, только что придуманное, или - что еще невообразимей - процитировал бы наизусть пару абзацев из классики о полезности пива, да и всего алкоголя в целом. Что-нибудь из Зощенко, но на полном серьезе.

Я невольно заулыбалась, а он, увидев, нахмурил бровь, покосился влажным глазом и спросил:

-Смешно? Это правильно. Это и должно быть смешно, особенно в твоем положении. А чего смеешься?

-Ну, так, просто... Вы на сисадмина похожи. Знаете, такие... большие, с пивом, все время за компьютерами сидят. Шуточки эти ваши про коньяк и водку...

Он был тучный, невысокого роста. На вид ему было около сорока, под носом и на подбородке пробивалась абсолютно белая, будто первый свежий снег, щетина. Волосы, впрочем, тоже были абсолютно седыми. Пухлые щеки и шея у старого приятеля покраснели от жары: одет он был в потрепанную дерматиновую куртку, из-под которой выглядывал свитер в полоску. А под свитером наверняка еще свитер, и, может быть, не один. Люди, едущие на север, часто заблуждаются, думая, что здесь так холодно, что нужно напялить на себя весь гардероб, слой за слоем, как будто намазываешь на бутерброд сначала масло, потом мед, потом еще сверху маргарин, в надежде, что от всего этого бутерброд станет только вкуснее. Нет, конечно, не поможет. Одеваться надо с умом. А ума-то у приезжающих как раз и не хватает.

Старый папин приятель как-то странно к себе располагал. Таких полноватых недотеп обычно не боятся (хотя, впрочем, и не уважают), а просто принимают в компанию, в круг общения, если хотите, и принимают за своего. Я прикинула, могу ли обращаться к нему на "ты", как это было принято в отцовской компании, но потом передумала.

В боковой панели холодильника ютились две запотевшие банки "Балтики"-тройки. Для друзей. Отец пил пиво только по глобальным футбольным праздникам, каковых, увы, не наблюдалось с памятного "Евро".

-Я вас не видела в прошлый раз. Сыр будете?

-А я и не заходил. Я пролетом. Дела, знаешь ли. Бегаю, верчусь.

-И до этого ни разу не приезжали?

-Почему же? Два раза. Ты еще совсем маленькая была. Маринку видел незадолго до смерти. Ну, в смысле, маму твою.

Мама умерла, когда мне было три года. Что-то с легкими. Сгорела за полтора месяца. Ее долго возили по Ленинграду, по всяким дорогим и "блатным" клиникам, совали людям взятки, обещали золотые горы, но врачи только пожимали плечами и разводили руками. В начале восьмидесятых даже папин авторитет никак не мог сокрушить неизлечимую болезнь. Маму я запомнила преимущественно по запахам. Горячий душистый чай с лимоном, теплое молоко и мазь "Звездочка" будили в голове мутные, расплывчатые образы, которые я потом стала ассоциировать с изображениями худенькой молоденькой девушки на черно-белых фотокарточках. Девушка была моей мамой, хотя я этого так до конца и не понимала, но на фото она была далеко, а в голове - близко.

-Вы и ее тоже знали?

-Ага. Было дело. - Не глядя, потянулся за пивом. Щелкнул пивным язычком. Пена, с шипением, потекла между пальцев. - Извини, Рит. Насвинячу тебе тут немножко...

Я присела на край табуретки. С мыслями бы собраться. В голове каша, в желудке начинает потихоньку покалывать и резать, будто кто-то крохотный с лезвием решил выбраться-таки наружу. Давно пора.

И зачем он меня отвлек?.. Десять минут назад постучался тихонько в дверь ванной, потом еще раз, откашлялся и сообщил, что, видимо, опоздал к похоронам, а входная дверь была открыта, а он вовсе не хотел мешать, но просто привез кое-что, и надо бы оставить, а если входная дверь открыта, то и украсть чего-нибудь могут, стало быть, а он думал увидеться, обменяться любезностями, ну и вообще, раз уж приехал, как в старой песне... Понимаешь?

Я-то поняла. Но как быть с самоубийством?

Внезапно разозлилась на саму себя. Даже бомжи в первоянварское утро делают, что хотят. А я сиди тут непонятно с кем, пиво ему наливай. Знакомый отца? Отлично. Только папы уже нет. Он в прошлом, как и вся моя жизнь.

-Вы что-то оставить хотели, нет?

-Ага.

-Ну, так оставляйте, чего тянуть? И вы бы ноутбук закрыли хотя бы. Проявили бы такт. У меня отец умер, если не помните. Скорбь, печаль и все такое.

У людей сейчас вчерашний оливье, остатки выдохшегося шампанского, пельмени, кусочки затвердевшего сыра и мандарины. Что еще нужно для счастья? А у меня - скорбь в душе и запах пива по всей кухне. Противно.

Старый приятель покосился, нахмурился. Неудобно было на него кричать, но я все же собиралась.

-Вы на похороны приехали, или в твиттере ковыряться? Тем более, опоздали. Я бы на вашем месте на могилу сходила. С вами не пойду, уж извините, вчера наревелась, но расскажу, где находится. Вы, я вижу, технически подкованы, по GPS место найдете. Хотя у нас заблудиться сложно, три улицы вдоль, да три поперек, плюс церковь и ДК, где папа выступал. Вы же с ним дружили, вы должны знать, кто он такой. Обо всех его наградах наслышаны, о том, как он в середине девяностых плюнул на все и переехал сюда жить, чтобы меня нормально воспитать. А я вот, нормальная, училка в художке. А у вас одежда хорошая, зимняя, пешочком побродите несколько кварталов, а потом и могилку найдете. Не замерзнете.

Я понимала, что не могу остановиться, даже если бы захотела, потому что и вчерашние гости надоели хуже пареной репы, и не на кого выплеснуть скопившееся горе, а еще осталась одна, одиночества совсем-совсем не хочется... а тело свела судорога, к горлу легко подкатился горьковатый комок, я поперхнулась.

Умру, что ли, скоро? Давно пора. В голове - каша.

Давний папин приятель перебил меня, мягко и восхищенно пробормотав:

-Вот это правильно! Какой темперамент! Вся в отца!

Он улыбался, как улыбаются люди, получившие удовольствие от прекрасного фильма. У него появились глубокие ямочки на щеках. Ни дать ни взять - Дед Мороз. Только не хватало подходящего костюма, Снегурочки под боком и волшебного посоха. Ах, да, и бороду бы больше отрастить.

Может, и подрабатывает. Это сейчас модно. И напоят и накормят и спать уложат.

-Витька такой же! Игла в одном месте! Когда заведется - не остановить! А еще язвочки свои, шуточки постоянно цедит, но не по капле, а целыми ручейками. Оно, конечно, хорошо, смешно, но в шумной компании, а не один на один. Поговорить с ним о чем-нибудь серьезном совершенно невозможно, разве что когда стихи свои лирические читал. Вот тогда будто за душу берет лапищей своей и сердце сжимает. Жаль, что он умер. Веришь-нет?

А я не только верила, но и знала. Отец всегда сыпал анекдотами - он их феноменально запоминал, вычитывая на задних страницах "Комсомолки" или "АиФа". Даже если было не смешно, отец всегда смеялся сам: громко, заразно. И остальные смеялись, не в силах сопротивляться его какому-то медвежьему добродушию и мягкому глубокому хохоту, заполняющему квартиру, а то и весь крохотный Снежногорск.

-Вижу, что тяжело тебе, - сказал давний приятель, понизив голос. - Сам в шоке. Я же не совсем на похороны ехал. Я уже в процессе, так сказать, путешествия узнал. Чуть-чуть не успел. Так бы хотелось вернуть время вспять и успеть вовремя. Да? Как считаешь?

-Ерунду говорите. Уже все, нет его больше. И никогда не будет.

-Судьба.

-Не верю я в судьбу. Не бывает такого, чтобы кто-то за нас все решал.

-А что тогда? Несчастный случай? Совпадение?

Я пожала плечами. Не хотелось (да и не получалось) внятно думать.

-Сильно любила?

-Сильно. Вы не сможете представить.

-Это редкость сейчас. Поверь моему опыту - большая редкость. Люди перестали любить. Возник процесс взаимодействия. Ты мне - а я тебе, понимаешь? Даже среди родственников. Утрачен инстинкт любви, я так думаю. Сейчас любовью называют обычный пошлый обмен. Как на базаре. И никаких чувств. Я поселю тебя под свою крышу, а ты за это будешь готовить кушать. Я вынесу мусор - ты погладишь брюки. Я тебе дорогую машину, а ты мне минет под столиком. Мерзко все это. Фальшиво. Настоящей любви почти не осталось. Прячется по мелким городишкам, вроде вашего, и никак ее отсюда не выковырнуть.

Я облизнула сухие губы. Знал бы он, болтливый, что с каждой секундой выковырнуть меня откуда бы то ни было будет все сложнее и сложнее.

-Вообще, Рита, я к тебе ехал. - Внезапно сказал давний приятель и вытер губы тыльной стороной ладони. - У меня два билета из Мурманска до Москвы, на скором, купейном. Отправление - сегодня в десять вечера. Если быстро соберешься, то как бы вообще без проблем успеваем. По дороге все объясню. Давай. Одна нога здесь - вторая там.

-Снова ерунду несете какую-то... - пробормотала я. - Какое купе? Вы о чем? Это моя квартира, что хочу, то и... это... ну...

Он моргнул, склонил голову на бок. А глаза-то влажные, как у собак. Курит, что ли, много?

-Ага. Я вспомнил. Таблетки, да? - спросил с сочувствием.

-Всего-то... чуть-чуть. Может... больше. Я вообще-то, товарищ давний приятель, собиралась жизнь самоубийством закончить, а вы помешали. Я же не знала, что из ванной придется вылезать... я вообще не думала, что столько продержусь. Много времени прошло? Двадцать минут?

Мир вокруг внезапно заплелся - стянулся тонкими нитями, взвился, вытянулся сквозь потолок. Я вытерла выступившие слезы ладонями, потом крепко ухватилась за низ табуретки, чтобы не свалиться.

-Какие же это у вас билеты? - спросила. - Они же только с паспортом продаются. Не могли вы на меня никаких билетов взять... Да и вообще, что значит - собирайся?

-То и значит, - ответил он. - Что тебя здесь держит? Работа? Сдалась тебе эта работа. Впахиваешь с восьми до девяти, по пять дней в неделю, а еще и премии не платят, и работой нагружают. Сколько у тебя по сетке за выслугу лет? Копейки. В Москве за такие деньги даже листовки раздавать не будут. Карьера есть? Нет ее. Художка - потолок, потому что крохотный городок, военный объект, учить не кого. А Толик твой? Не задолбал еще со своим вечным "перепихоном"? Что тебя ждет? Грязная посуда в раковине, всеми забытые картины на шкафу, старость в окружении твоих же институтских подруг? Что еще? Ну, да, пустая квартира каждую ночь, и чем дальше, тем холоднее постель и тусклее фантазии? Ты этого хочешь?

-Откуда ты... откуда вы?.. - Я запнулась вновь.

-И еще один выход - наглотаться таблеток и уснуть в ванной. Чтоб одним махом все будущее под откос, как поезд. Но ведь ты умный человек, Рита. Ты же должна понимать, что это неправильно. Нельзя топтать свою жизнь, будто она ни на что не годна. Значит так. - Давний приятель склонился ближе. От него ощутимо несло пивом. - Я вытряхиваю тебя из суицида, а ты за это помогаешь мне кое-что сделать. Идет?

-Я не хочу из суицида... Я хочу в суицид.

А как заплетался язык! Он набух, будто сварившаяся сосиска, мешал звукам вываливаться из горла.

Табуретка зашаталась.

-Глупая ты, - сказал приятель. - Нет там никакого спасения. Разочарование одно.

Мне показалось, что в квартире есть кто-то еще. Серый, сутулый, лысый, в длинном плаще - выглядывает из коридора, смотрит недобро... Как раз к тебе и попаду, милый друг. Самоубийцы все к тебе попадают.

Табуретка накренилась и я начала очень медленно и очень картинно падать. В этот момент захотелось громко и звонко рассмеяться, так, чтобы соседи услышали и поняли, что мне, на самом деле, чрезвычайно весело. А что? Пусть думают, что мой Новый Год ничуть не хуже их Нового Года! И я хотела, чтобы по какой-нибудь совсем невероятной теории вероятности на моем пути (а вернее на пути моей головы) оказалась старая батарея с облупившейся краской и подтеками ржавчины в уголках труб. И я очень-очень рассчитывала удариться виском или затылком об эту самую трубу и избавить себя от дальнейшего выбора между жизнью и смертью.

Вместо этого старый приятель (а имя я так и не узнала) вскочил со своего места, обронил недопитую банку, удивительно ловко подхватил меня и не дал упасть.

-Разговора не получилось, - прошептал он укоризненно.

-Ага, - сказала я и отключилась.


2.

Запах.

Он склонился, будто тихий любовник, и принялся осторожно щекотать ноздри, опасаясь, что я проснусь слишком резко и прогоню его.

Вареная картошка в масле. Жареная курица. Рыба с луком. Мягкий свежий хлеб - этакий румяный каравай, какие показывают только в фильмах и, наверное, до сих пор пекут в забытых миром казачьих станицах. Моя фантазия или реальность?

Я открыла глаза и сообразила, где нахожусь. В купе поезда. Здесь было удивительно тихо. Если не прислушиваться, то и не услышишь неотрывного от любой поездки на поезде стука колес.

Раньше я никогда не ездила в купе. Только в разбитых, расхлябанных, потасканных плацкартах. Именно в них, в плацкартах, рождается и растет ощущение раздолбанности и ржавой безнадеги. Именно там можно услышать самые задушевные беседы, понюхать самого ядреного спирта и насладиться самыми ужасными песнями под самую плохо настроенную гитару в мире. Папины стихи (да и вообще стихотворения в любой форме) там не были никому нужны, потому что жизнь - это жизнь, а не творческое самовыражение. В плацкарте не просто шатает - трясет так, что зубы клацают друг о дружку. Про походы в туалеты можно складывать легенды. А те, кому достались боковые места у туалета, если когда-нибудь попадут в Ад, наверняка решат, что легко отделались.

...А за окном проносилась бескрайняя широта заснеженных новогодних полей. Редкие деревья если и появлялись, то только в качестве случайно промелькнувших скрюченных скелетиков, дополняющих белоснежный пейзаж, как редкие штрихи на гладком полотне какого-нибудь свихнувшегося художника.

В купе были удивительно мягкие матрасы. Под потолком светилась бледным маячком лампа дневного света. Напротив, за столиком сидел давний приятель отца, имя которого где-то потерялось. Столик был заставлен едой: тут вам и стеклянная тарелка с вареной картошкой и тарелка с жаренными куриными окороками; блюдо с блинами, рядышком - плошка сметаны. Горка определенно свежего и ароматного хлеба высилась чуть поодаль - пахнет, зараза! Дополняли картину два стакана с чаем, в подстаканниках. Все как положено.

Так, да не так.

От разнообразия запахов заурчало в животе. Я села, засунула руки в карманы весенней куртки. И кто это успел меня переодеть? На ногах - серые джинсы и кроссовки. Под курткой - зеленая футболка. Лифчик застегнут.... Голова кружилась. Мысли шевелились, словно умирающие рыбки в аквариуме с тухлой водой. Мгновение - и всплывут пузом вверх. Во рту был сладковатый, но вместе с тем горький привкус, будто меня много и сильно тошнило (хотя и не помнила когда). Живот постанывал пустотой.

Давний приятель будто бы и не заметил моего пробуждения. Уткнулся носом в ноутбук, что-то быстро набирал.

Я огляделась внимательней. На верхних полках ютились сложенные матрасы и полосатые темно-синие одеяла. В багажном отсеке над проходом лежала плотная спортивная сумка и прислоненный к ней кейс от ноутбука. В овальном зеркале отражалась моя бледная скуластая физиономия (растрепанные волосы, набухшие веки, сухие губы - невеста во всей красе, блин).

Еда благоухала. За окном угасающее солнце - большое и красное, будто не зимнее вовсе, а украденное из японских мультфильмов, медленно плавило горизонт. На фоне такого солнца можно гордо уходить за кадр героического фильма под героическую же музыку.

-Как себя чувствуешь? - спросил приятель, шелестя клавишами. Печатал он стремительно, профессионально.

-Нормально. Наверное. Что происходит-то? Не расскажете? - голос вышел слабый, словно чужой. Прорезалась давняя хрипота, от курения.

-Расскажу. Но позже. У тебя желудок должен заработать. Так что ешь. Сильно не усердствуй. Жареные окорока - это мне. Тебе нельзя, тебе легкое что-нибудь еще два дня. Захочешь пить - под столиком минералка.

-А два стакана чая?

-Тоже мне.

-Вы мне типа жизнь спасли?

-Ага. Типа спас.

-А потом, стало быть, переодели, вывезли на вокзал и пронесли в поезд?

Давний папин приятель посмотрел на меня поверх монитора. Мягко так посмотрел, с укоризной, будто уличил в том, что я стянула со стола что-то сладкое, тогда как сладкое брать не разрешалось.

-Ты сейчас серьезно? - спросил он.

-А как вы объясните? Взяли и похитили, верно?

-Вот еще, похищать ее буду. Скажешь тоже. Хотел бы похитить - похитил бы. У меня к тебе дело. На добровольной основе. Я думал все объяснить еще в квартире, но ты же у нас современная девушка, импульсивная и трагичная - наглоталась всякой дряни и вырубилась. Знаешь, как я устал от этой вашей импульсивности? Вы бы сначала головой думали, а потом бы уже вешались, топились, прыгали под поезд, таблетки глотали и стрелялись. Никак с вами не поговорить нормально. Это только в книгах смерть - романтика. Да еще в биографиях знаменитых писательниц и поэтесс. На самом деле все гораздо хуже. Умерла бы ты, поговорили бы о тебе неделю или две и все. Пустота. Забвение. Никакого толку. Отца твоего как хоронили, забыла? Всего день прошел, между прочим. В общем, ешь, а потом объясню ситуацию. Не захочешь сотрудничать - дело твое, сойдешь на следующей станции.

-А куда мы едем?

-В Москву, как и договаривались.

-Я с вами не договаривалась... Давно?

-Давно. Оленегорск двадцать минут назад проехали.

Я подсела поближе к столику, поискала глазами вилку, нашла одноразовую, пластиковую и подковырнула желтый бок картошки.

-Как это у вас получилось? - картошка обожгла рот, из глаз брызнули слезы. - Ух, откуда такое?

-Из вагона-ресторана, откуда же еще? - он закрыл ноутбук, отложил его и принялся аккуратно сдирать золотистую кожицу с куриного окорока. Пальцы у приятеля были короткие и пухлые, а ногти - длинные, давно не стриженые, но чистые и аккуратные.

-Я про другое. Как вы меня сюда затащили? Вообще-то, это похищение, знаете? Если к нам заглянет проводник или милиция, то я обязательно все выложу. Знаю я ваши приемчики. Вы специально убеждаете, что ничего не сделаете, чтобы потенциальная жертва считала, что все под контролем. А потом как огреете меня ноутбуком...

-Потенциальная жертва... слова-то какие, наверняка НТВ много смотришь. Я бы тебя давно огрел, если бы хотел, - спокойно возразил он.

-Знаю. Поэтому и спрашиваю. Что за фокусы? Паспорт мой где? Сегодня какое число?

-Первое.

-Вы меня утром, почти днем стало быть, отвезли в больницу? А потом врачам передали, верно? А дальше? Ждали, пока мне сделают промывание желудка, и потом сразу забрали с собой на вокзал? Это сколько же вы заплатили? Нет, я понимаю, что в наше время купить можно все, что угодно... И кто же вам билет-то продал?

-Я еще слова не сказал, - улыбнулся давний приятель и захрустел куриной корочкой. - А ты уже придумала целую историю. Будь проще.

-Не очень хочется. Вас как зовут?

-Дядя Митя. А чего тебе хочется? Вот если честно. Представь, что у тебя переломный момент в жизни. Ты много времени жила с отцом, работала, строила какие-то планы, и тут вдруг возникает ситуация, когда надо решить в каком направлении двигаться дальше. Отца не стало. Работа не нравится. Карьерные планы рушатся, картины никто не покупает, а дизайнеров нынче в интернете через одного. Да и городок твой, если честно, без перспектив. Тухлый такой городишко. И что ты сможешь придумать в ситуации? Есть идеи? Я не тороплю.

-Мне нравится мой городишко, - сказала с вызовом. - И жизнь моя мне нравится.

-Обманываешь. Как минимум - преувеличиваешь.

-Нет. Какая есть - такая и нравится. И работа, пусть надоела до смерти, но все же стаж идет, по сетке двигаюсь. И Костик - парень неплохой, а свою дурость перерастет. Зачем вы залезли в мою жизнь? Зачем вас вообще принесло утром-то, а? Лежала бы сейчас себе спокойно в ванной, и было бы мне хорошо, просто замечательно.

-Все из тебя какая-то злоба прет. Видимо, долго копила. - Дядя Митя отщипнул кусок курицы, помял его в пухлых пальцах и отправил в рот. Жевал он осторожно, неторопливо. - И кто тебя учил обманывать? Отец? Не думаю. А знаешь, что я про тебя скажу? Тебе двадцать семь, но ты совсем разочаровалась в жизни. Абсолютно и бесповоротно. Просто хочешь плыть по течению, и ни о чем не беспокоиться. Смерть отца - это был повод, чтобы подвести черту и под собственной никчемной жизнью тоже. Иначе что? Иначе - через двадцать лет проснешься, Ритка, с больной головой и поймешь, что рядом с тобой лежит какой-то шепелявый хмырь-алкоголик, который изменяет направо и налево. А работа у тебя - препод в универе, на художке, какая, собственно, и есть. Получаешь за это свои три копейки, а когда возвращаешься с работы, размышляешь о том, чтобы в холодильнике не было пусто!

Дядя Митя (а может никакой он и не дядя Митя) подался вперед, навис над столиком. Он не говорил, а шептал, тихо, монотонно, но так, что каждая мягкая его интонация обвивала и туго стягивала горло. На короткое мгновение (а мгновения умеют растягиваться в вечность) показалось, что воздух вокруг стал плотным и вязким, как застоявшаяся вода. И не было сил вздохнуть. Мне подумалось, что, может быть, я так и осталась лежать в ванной, с недокуренной сигаретой в руке, и теперь несет меня поезд по реке Стикс, в одном купе с самим хозяином проклятых душ? Верю, верю! О, как хотелось бы поверить!

-Вы кто такой? - спросила я тем же мягким полушепотом, что и он. - Вы что себе позволяете?

А дядя Митя отстранился, будто ничего и не было. Улыбнулся - добродушно. Так улыбается Дьявол.

-Правда пугает, - сказал он. - И это не я дьявол, а равнодушие, которое сидит в тебе. Ты сама его вырастила и дала расцвести. Какое-то время в твоей жизни был отец. Потом его не стало. И равнодушие выбралось наружу.

Я не отрывала от него взгляда. От этого милого толстячка-сисадмина, который умел читать мысли.

Прыжок из несущегося поезда показался вдруг отличной затеей, на уровне, скажем, катания с горок в аквапарке. Только совершенно бесплатно!

-Мой отец вам был совершенно не нужен...

Дядя Митя откусил кусок, по его подбородку потекла тонкая струйка жира.

-Откровенно говоря, я приезжал за обоими. Но еще не время об этом говорить. Расскажи лучше, как он умер.

-Будто вы не знаете. Залезьте в мою голову и посмотрите. У вас это хорошо получается.

-Брось, Рит. Я не умею читать мысли. У тебя на лице все читается, как с листа. И глаза твои на выкате, и трясущиеся губы, и самоубийство. Тут даже ничего додумывать не надо. Рассказал все, как увидел.

Он замолчал, пытливо поглядывая, будто проверял, поверила или нет. А что оставалось делать?

-Какие-то подонки дали ему бутылкой по голове, - пробормотала я. - Папа шел с работы вечером. Около подъезда с кем-то столкнулся. Может быть, повздорил. Папа не конфликтный у меня, но, знаете, когда надо, может за себя постоять. Видимо, началась драка. И о его голову разбили бутылку. Папа упал, ударился о металлическую лавочку и сразу умер. Врач сказал, что он хотя бы не мучился.

Картошка подостыла. На улице было сумрачно. Солнце растеклось тонкой бордовой полоской вдоль всего горизонта. Я отодвинула занавеску и сосредоточилась на пейзажем за окном.

Дядя Митя спросил:

-Подонков не нашли?

-Ищут. Но мне кажется, никто ничего не найдет. Праздники же. А в милиции тоже люди работают, им без праздников никуда. Хоть город и маленький, но кому надо, тот может в нем потеряться. Это уж поверьте...

-Верю. Как же не верить?

-Теперь знаете... И что вы хотели предложить?

-Это правильно, что спрашиваешь. Сначала - деньги. Двадцать штук в день.

Я хмыкнула. Дядя Митя похлопал по карманам, выудил пластиковую кредитку с блестящими буквами VISA и положил на стол передо мной.

-Здесь аванс. Первый двадцать штук, собственно. Завтра будет сорок. Если не веришь, можем на любой станции и проверить. Вот пин-код, - рядом лег огрызок бумажки в клетку.

На карточке было выбито мое имя. Почему-то, это не удивило. Равнодушие какое-то, ей-богу. Ну, подготовились, ну просчитали все заранее. Кто он, этот старинный приятель? Секретный агент с двумя нулями в кодовом обозначении? Дьявол? Какой-нибудь псевдофантастический персонаж? Как-то не удавалось удивляться и тем более строить гипотез. Устала я от переживаний последних двух дней. Хотелось просто взять и поверить. Наверное, это самый легкий путь.

Повертела карточку. Гладкая, новенькая.

-А в чем смысл работы?

-Первое - не задавать вопросов. Второе - помогать мне во всем, что я скажу. Никаких извращений, секса, убийств и грабежей. Нужно будет помочь - самую малость. Считай, что ты будешь изображать мою дочку или, скажем, молоденькую спутницу. Но мы даже за руки не будем браться, обещаю. Третье - никаких разговоров о работе с посторонними людьми. Даже так - ни с кем нельзя общаться. Никаких телефонов, смсок, интернета, записок, открыток или писем. Будем считать, что это все совершенно секретно.

-А вы - Бонд. Джеймс Бонд.

-Нет, я дядя Митя. И точка. Хорошо? Договор на два месяца или даже меньше. Если захочешь вдруг уйти - никаких денег не получишь, вообще. И добираться до дома будешь самостоятельно, тут я тебе не помощник.

-А если сойду на ближайшей станции? Задерживать не будете?

-Не в моих правилах. Я за честные игры. Я просто так людей не вербую, больно надо.

-Я вижу. И билеты подготовили, и карточку, и платите не мало... хотя, в Москве, говорят, топ-менеджерам и не такие деньги платят.

-Но я тебя и не буду заставлять делать то, что делают топ-менеджеры. - подмигнул дядя Митя.

-А та фотография, где вы с отцом на чемпионате Евро. Это ведь фотомонтаж, да?

-Нет, не фотомонтаж. Но это уже вопрос, Рит. А на вопросы мы вроде бы договорились не отвечать. Давай так. Либо ты со мной работаешь, либо нет. Во втором варианте - высаживаем тебя на станции, и дело с концом. Доберешься до дома сама, не маленькая. Вернешься к своей жизни, таблеток наглотаешься или еще что, мне уже все равно будет. А если работаешь - то никаких вопросов. Тебе же двадцать семь. Пора бы взрослеть. Считай, что я предлагаю путешествие по нашей необъятной родине. Этакий экскурс. Ты же дальше Москвы и не бывала никогда, верно? Вот. А я везде побывал. И в Хабаровске, и в Нальчике, и в Тамбове и в Перми. Деревенек всяких повидал - закачаешься. Их по стране разбросано столько, что и не сосчитать.

-Вы путешественник? Как Конюхов, что ли? Ездите по крохотным городишкам, исследуете их, или что? Продаете что-то? Уникальные разработки российских ученых? Мертвые души? Может быть, вы депутат? Голоса вам нужны? - я рассмеялась.

Дядя Митя тоже зашелся глухим, добродушным смехом, пригрозил мне пальцем.

-Так и кто же вы? - спросила я сквозь смех. - Дед Мороз, который не успел развести подарки хорошим детям? Что вы там моему отцу привезли?

-Без вопросов, Рит.

-Я еще на вас не работаю.

-Тем более. - Он шумно отпил из чашки. - Я бы на твоем месте не размышлял, а согласился. Тебе есть что терять? Нет. Счастливый человек тот, кто легко расстается с прошлым. Не помню, кто сказал, но цитата знатная. А тут приключение, деньжат заработаешь. А?

Я все еще вертела кредитку в пальцах. Двадцать тысяч в день - заманчиво. С одной стороны. А с другой - пустая квартира в Снежногорске, Костик, подруги (их немного, но какие-то все же есть). Это было мое стабильное, пусть и не очень хорошее будущее. А вот сидит сейчас передо мной человечек и предлагает перечеркнуть все и начать строить жизнь с нуля. Но с деньгами. Я бы даже сказала - с деньжищами. Но без прошлого. Просто с нуля. Потому что ежу понятно, что раз нельзя задавать вопросов и разглашать информацию, то общаться с подругами и друзьями уже не получится. А и много их у меня оставалось-то? По пальцам пересчитать. Одной руки.

-Мне надо в туалет, - сказала я.

-Чур, из окон не выпрыгивать.

Наверное, по всем законам жанра, он должен был меня задержать, но вместо этого взял очередной кусок курицы и принялся его есть.

Я открыла дверь и выскользнула в узкий коридор - тихий, пустынный, с мягким светом дневных ламп и запахом ароматного чая. Напротив купе в огромном окне мелькали огоньки далекого города, в который будто встроили мое худое, костлявое тело и рваные лоскутки отражений. Вон, даже видно силуэт дяди Мити - потянулся за ноутбуком.

Как-то все странно. Загадочно.

В туалете было занято, а в тамбуре витали струйки забытого кем-то табачного дыма. Я вновь уставилась в окно, в темноту. Вокруг грохотало, звенело, лязгало. Мелькали редкие шлагбаумы, деревеньки, фонари вдоль дорог, автомобильные фары. Было во всем этом что-то умиротворяющее. Недаром говорят, что долгое путешествие - лучший способ убежать от депрессии. Недаром же бегут из одного города в другой те, у кого не получилось в любви; и те бегут, кто устал от прежней жизни. Спят на твердых плацкардных полках люди, решившие сменить работу или место жительства, или просто хотят развеяться в путешествии - им не важна конечная точка маршрута, а вся прелесть от долгой и, казалось бы, бесконечной поездки. Ведь есть что-то умиротворяющее в стуке колес, легком позвякивании чайной ложки в стакане. Кажется, что с каждым километром, на каждой станции остается кусочек прошлой жизни, а новая нарастает - мягкая, розовая, или, нет, изумрудная, как свежий мясистый стебель. Ведь недаром даже Лев Толстой бежал перед смертью - чтобы уйти от проблем, исчезнуть, отрезать версты жизни, которую он не смог больше терпеть. И, наверное, высшее наслаждение путешественника - умереть в пути, на забытой богом станции, но зато очищенным от всех проблем и невзгод прошлого.

В тамбур протиснулся паренек лет двадцати пяти. Худенький и взъерошенный, словно воробей, но с резким, даже слегка нагловатым взглядом. Оценил меня, вытащил из-за уха сигаретку, закурил. Одет он был в драные джинсы и футболку без рукавов, в левом ухе болталось кольцо, а на запястье правой был вытатуирован черно-белый кругляш "инь-янь".

-В Москву? - спросил неформал, пустив две тонкие струйки дыма носом.

Я кивнула.

-Я тоже. Ни разу там не был. Говорят, красивая, зараза.

-Есть на что поглядеть.

-Представляешь, (он сразу перешел на "ты" и слегка обнаглел, как и подобает паренькам в его статусе) первый раз в купе еду. Уютненько так, тихо. У меня из соседей какой-то грузин, спит все время, и бабулька. А я на нижнюю полку перебрался и в окно смотрю. За окном - красотища. Правда, темнеет.

За окном ни черта не было видно. Только мелькали огоньки, будто взбесившиеся светлячки, вылетевшие на охоту.

-А ты в каком купе?

-Не помню. Где-то посередине.

-Одна?

-С дядей.

-По делам в Москву? Я, вот, просто так. Дай, думаю, на новогодние праздники устрою себе подарок. Это же так здорово - путешествовать, мир смотреть. Хотел себе визу оформить и прямиком в Амстердам, но не успел. Поэтому пока в столицу. Там, говорят, тоже можно найти хороший ганджубас. - паренек расхохотался, до икоты, потом затянулся снова и протянул руку. - Я Володя. Можно Вова.

-Рита.

Вова подмигнул.

-Вот что, Рита. Будет скучно, заглядывай в третье купе. У меня там вино домашнее, гитара. Скоротаем время до Москвы-то?

-У тебя там грузин спит. И бабушка. - Отчего-то разговаривать с нагловатым Вовой было приятно. То ли неформалы мне всегда нравились, то ли депрессия потихоньку начала отступать. - Сигарета есть?

Он с готовностью протянул и дал прикурить. Почувствовав горьковатый дым на нёбе, я успокоилась.

-И как ощущения от путешествия?

Вова пожал плечами:

-Не сообразил еще. Вот приеду в Москву, там решу. Друзья обещали потаскать по всяким злачным местам.

-Приключений ищешь?

-Ага. А зачем еще путешествовать? Жизнь без приключений - скверная штука. Скучная. Мир так устроен, что человек никуда выбраться не может, только скачками, по праздникам или в отпуск. Вот и приходиться бороться с миром, отрывать у него секунды собственной жизни, чтобы использовать их по полной. Ведь как может случиться? Состарюсь, а вспомнить нечего. Зато теперь хотя бы в Москве побываю.

-А ведь ты прав, - сказала я.

-Еще как. Представляешь, есть люди, которые всю жизнь сидят в своем городе и носа оттуда не показывают. У меня бабушка всю жизнь провела в деревне. Она даже не знала, что такое трамвай или, там, троллейбус. В теории только, по телевизору видела. К чему эти люди стремятся? Чем живут? - Вова в запале замахал руками и едва не вышиб у меня из рук сигарету. - Ой, извини. Философия, мать ее.

-Да уж. Философия из тебя так и прёт.

Он виновато заулыбался.

-Ну, так. Три курса. Никакого практического применения, зато прекрасно работает на девушках.

-Вроде меня?

-Ага. И так тоже бывает.

Я затянулась сильнее, сказала:

-Нет, Вов, меня клеить не надо. Я сама кого хочешь... Спасибо за приятную беседу.

-Так быстро? - удивился он. - Хотя, с вами всегда так.

-С кем - с нами?

-С одинокими, но очень гордыми девушками. Знаете, почему вы одинокие? Потому что слишком гордые. Вам снизойти до парня-неформала - это целое приключения. Никаких Амстердамов не надо больше.

Я раздавила окурок о стенку, брызгая искрами, потом бросила его в угол:

-А ты не задумывался, почему все девушки вокруг тебя такие гордые?

-Вот еще.

-А ты подумай об этом на досуге. Когда будешь играть на гитаре бабушке и спящему грузину.

Я выскользнула из тамбура в коридор. Как раз освобождали туалет.

Когда я вернулась в купе, еды уже не было. В проходе, распахнув дверь, суетилась упитанная проводница, принесшая еще два стакана чая.

-Не многовато ли? - спросила я, когда проводница ушла.

-Хорошо для почек. И для общего здоровья тоже неплохо.

-А как же пиво?

-И пиво люблю. Но пить пиво в поезде - дурной тон. Это как писать в бассейне. Приятно - но глупо. Что-нибудь надумала?

-Надумала. Утром выйдем на станции и найдем банкомат. Я хочу проверить наличие денег.

-Никаких проблем. И даже снимем немного, на нужды, так сказать. Рад, что согласилась. Не хотел тебя уговаривать.

-А я еще не согласилась. Проверить надо.

Он коротко улыбнулся и вернулся к ноутбуку.

-А что вы там все время делаете?

-Ищу информацию, - ответил дядя Митя.

-И как успехи?

-Впечатляют.

Внезапно из коридора донеслись осторожные гитарные переборы. Я выглянула и увидела Вову. Он сидел на раскладном стульчике между окон и тихо играл какой-то знакомый медляк. В сочетании с глухим и далеким перестуком колес мелодия показалась очень уместной. Даже проводница, выглянув из своего купе, махнула рукой и исчезла обратно. Из нескольких купе показались удивленные лица. А Вова играл, погруженный в ритм, и даже, кажется, что-то пел - по крайней мере, шевелил губами. Я вновь посмотрела в окно, но не увидела ничего, кроме собственного отражения. И это отраженье неслось наравне с поездом, утонув в темноте ночи, одинокое и несчастное, привыкшее исчезать, как только наступает рассвет.


3.

Ночью на пустынной и тихой станции к нам в купе кто-то подсел. Человек старался не шуметь. Он уложил вещи, застелил постель, не включая свет, и забрался на верхнюю полку.

Я, проснувшись, слышала, как человек ворочается и негромко покашливает. Он источал запах дешевого одеколона и перегара. В купе с его появлением сразу стало душно. Он ворочался несколько минут, пока поезд не тронулся - сначала осторожно, потом быстрее, залихватски набирая упущенный на станции ход. После этого человек затих.

Сон, который прервался, был так ярок, что я не могла закрыть глаз, потому что боялась вернуться туда, откуда меня ненароком выдернул случайный попутчик.

Во сне мы с отцом пошли путешествовать. Судя по ощущениям, мне было чуть больше десяти лет. Мы частенько уходили за город и долго бродили по сопкам, пока многоэтажные дома не исчезали вдалеке, не затихали звуки автомобилей, и не становилось так удивительно тихо, что казалось, будто наступил конец света и больше никто не выжил (кроме меня и папы, конечно). Папа собирал грибы, тщательно и терпеливо втолковывая мне разницу между подосиновиком и подберезовиком. Папа был заядлый грибник. Я же носилась кругами, прыгала с кочки на кочку, искала желтые пятнышки мать-и-мачехи среди бледно-зеленой поросли осенней травы, и собирала ягоды. По ягодам мой папа тоже был специалист. И когда я обнаружила большой куст, на котором свисали гроздьями ярко-красные ягоды - такие привлекательные и, без сомнения, вкусные, папа сказал, что это - волчья ягода. Она очень опасна. И если я съем немного, то наверняка умру. Конечно, я поверила. Но когда наткнулась на следующий куст, очень долго и с упорным детским любопытством исследовала каждую ягодку на предмет схожести с волками. И почему их так странно назвали? Ягодки были такие красные и такие упитанные, что папины слова вылетали из головы. Я оторвала одну и с силой сжала большим и указательным пальцами. Ягода лопнула, по пальцам потекла прозрачная жидкость, от которой странно, но вкусно пахло. Я осмотрелась. Папа был занят поиском грибов и ушел на несколько метров вперед. Он мне доверял. Тогда я быстро слизала жидкость. Ягода оказалась не очень приятной на вкус. Но что-то заставило меня сорвать еще одну ягоду - ее я кинула в рот, не раздумывая, и тщательнейшим образом пережевала. Не знаю, зачем я сделала это. Может быть, детский бунт против отцовских запретов? Раз сказали, что нельзя - значит наверняка можно. Я сорвала несколько ягод и быстро проглотила их. Потом еще горсть, зажала в кулаке и пошла к папе, демонстративно закидывая одну ягодку за другой в рот. Папа как раз повернулся ко мне, показывая большой рыхлый подосиновик на толстой ножке. Папа широко улыбался, но улыбка его исказилась, обратила лицо в гримасу, как только он увидел, что я ем.

-Выплюнь немедленно! - закричал папа. - Я же тебя предупредил!

-Папа! Не надо мной командовать! - закричала я в ответ, а потом вдруг добавила. - Тем более, ты уже умер! Совсем-совсем умер!

Папа выронил ведро, полное грибов, и оно застряло между камней, накренившись.

-Я уже взрослая! - закричала я и швырнула в рот горсть ягод. - Что хочу, то и делаю, понятно?!

Это было так мерзко, отвратительно - кричать на человека, которого любишь сильнее всех на свете. Но я кричала не от злости, а от отчаяния. Понимала, что если не закричу сейчас, то отец пропадет, растворится в прошлом, станет призраком, который будет приходить ко мне только во сне. И в этот момент я поняла, что мир вокруг меня и есть сон. И проснулась.

А теперь не могла закрыть глаза. Я боялась, что буду плакать и умолять отца больше никогда не уходить. Я крикну, что не буду есть эти проклятые ягоды, а буду всегда-всегда его слушаться! Только не исчезай больше! Не оставляй меня одну! Я не взрослая! Я та самая маленькая девочка, которая угодила в больницу! Я хочу твоей любви, пап, потому что ты - самый лучший! У взрослых, конечно, много тараканов в голове, но не в этом суть. Просто я не хочу расставаться с тобой. Никогда! Останешься? Хотя бы во сне. Хотя бы еще на несколько минут, в которые мне будет казаться, что мир вокруг реален и бесконечен. Ну и пусть я проснусь и буду реветь! Пусть я погрязну в противоречиях! Я хочу и не хочу засыпать...

В ту осень, когда я лежала в больнице с отравлением, мне казалось, что папа уйдет и больше не вернется. Он имел полное право так сделать. Маленькой девочке было интересно посмотреть, что бывает, когда она нарушает правила. Посмотрела. Папа, слава богу, никуда не уходил...

Образ растворялся, я не в силах была его удержать. Вместе с ним ушла острая душевная боль, от которой хотелось выть и лезть на стенку. А потом мерный перестук колес вновь опрокинул меня в сон, но этот сон был мягкий, бледный и совсем не интересный.


4.

Я проснулась раньше дяди Мити и пошла в туалет, умываться. Там же обнаружился свежий кусочек мыла. Хорошо хоть так. Мой похититель не позаботился захватить зубную щетку и пасту. Я умылась, вытерла лицо жестким вафельным полотенцем (неизменный атрибут поездок в поезде) и посмотрела на себя в зеркало. Ни единого намека на симпатичную десятилетнюю девочку, которая приходила во сне. Вместо нее уставшая, не выспавшаяся девушка, которой на вид за тридцатник, но если приглядеться, то можно дать и двадцать девять. Свой настоящий возраст я лихо переросла за несколько дней. Личная жизненная беда - это хорошее доказательство теории относительности.

-Ну что, госпожа Маргарита, так тебя да растак? - шепнула я отраженью, а оно прищурилось в ответ опухшими от усталости веками. - В путь-дорожку отправимся, али как? Чем не рискнуть, верно? Чай не суженного выбираю на одной из трех дорожек. Да и богатырей не видать. Я тоже думаю, что надо бы соглашаться.

Отраженье и согласилось.

Когда я вернулась в купе, таинственный ночной путник уже спустился с верхней полки и, приютившись на краешке моей постели, собирался завтракать. На столике стояла жестяная кружка с кипятком, два вареных яйца и сосиски в пластиковом контейнере.

Это был немолодой уже мужчина, лет под пятьдесят (а, может и больше), худой, с резкими чертами лица. У него был большой нос и острые скулы, голубые глаза и черная щетина, скрывающая тонкие губы. Одет мужчина был в старый и изрядно потертый камуфляж. Как-то папа рассказывал, что настоящего военного можно отличить по трем вещам - белому подворотничку, погонам и петличкам. У попутчика подворотничок был грязным, а погон и петличек не наблюдалось вовсе. Зато на плече левой руки красовалась нашивка с изображением белого единорога на черном фоне.

-Ваше место занял? - спросил мужчина устало - Я сейчас подвинусь. Извините.

Голос у него был тихий, с легкой хрипотцой.

-Ничего страшного. Кушайте. Я тут посижу.

Я присела на край постели дяди Мити: тот, к слову, все еще мирно посапывал, отвернув пузо к стенке.

Мужчина помедлил секунду, потом принялся есть. Движения его были осторожными, но резкими. Он подносил яйцо ко рту, откусывал кусочек и клал обратно, на край стола. Казалось, он боится, что кто-то (например, я) кинется на него в любую секунду и отберет этот скромный запас еды. Наблюдать за ним было одно удовольствие. Запуганный жизнью, бывший заключенный или, того хуже, бомж. Хотя я была твердо убеждена, что бомжи в купе не ездят, но мысль показалась мне забавной. Поэтому я спросила:

-А вы на какой станции сели?

Мужчина посмотрел на меня и моргнул. Дикий он какой-то, не прирученный.

-На Чупе.

-Странное название.

-Другого не дано.

-А вы военный?

-Нет.

-Домой едете или из дома?

Мужчина пожевал губами, потом потянулся к нагрудному карману и извлек пакетик чая.

-Не надо так. Не люблю разговоры. Я же вас ни о чем не спрашиваю.

-Так спрашивайте. - Мне почему-то стало интересно, что будет, если вывести этого странного диковатого мужчину из себя.

-Я не хочу, - вяло огрызнулся мужчина.

-А я, вот, хочу. У каждого попутчика в поезде есть неотъемлемое право задавать вопросы о личной жизни у других попутчиков. Так что расскажите-ка, кто вы и куда направляетесь. - Я закинула ногу на ногу. - И у вас, кстати, чай никогда так не заварится. Вода почти остыла. Пакетик дергать надо.

Мужчина положил недоеденную сосиску на стол, и несколько раз нервно подергал чайный пакетик за ниточку

-Так лучше? - о, это легкое раздражение, будто зародился далекий гром где-то в низине сопок, который скоро вырвется в безоблачное небо и захлестнет мир громкими надрывными раскатами.

-Может быть. Не игнорируйте меня.

-Вы со всеми так общаетесь?

-Только с избранными.

-В таком случае, не знаю, повезло мне или нет. Я, наверное, вернусь на свою полку. Извините, если так сильно раздражаю вас своим присутствием.

Это было неожиданно, но в некоторой степени предсказуемо. Мужчина несколькими торопливыми движениями прибрал за собой. Я собиралась уже было засадить пару острых словесных шпилек ему под лопатку, но, к сожалению, в этот момент проснулся дядя Митя.

Он сел на койке, оценил ситуацию и сказал:

-Рит, не заводись. Не выспалась что ли?

И мне сразу расхотелось кого бы то ни было выводить из себя. Я всегда так - сначала делаю наперекор, не со злости, а потом сама же и раскаиваюсь. Вредная...

Мужчина осмотрел сонного дядю Митю, потом кивнул в знак признательности и, разложив остатки еды, продолжил осторожную трапезу. Я больше его не трогала. Мне стало интересно смотреть в окно, где проносилась безликая заснеженная природа.

Дядя Митя, между тем, снял с багажной полки спортивную сумку, выудил из нее две зубные щетки - зеленую и красную - и тюбик пасты. Красную щетку протянул мне, а сам пошел, видимо, умываться. Мужчина проводил его взглядом и заерзал от волнения, бросая в мою сторону короткие, но внимательные взгляды.

-Вас хоть как зовут-то? - спросила я, пересаживаясь ближе к окну.

Мужчина промолчал. Он как раз доедал второе яйцо.

-Ну, и не говорите. Так и будем ехать молча до самой Москвы.

Я положила локти на холодный стол и вперилась в окно. Настроение было непонятное, раздражительное - хотелось кого-нибудь уколоть небрежным оскорблением или ядовитым ругательством - но вместе с тем задумчивое и даже ленивое. Я бы с удовольствием закрыла глаза и послушала музыку, надеясь, что мир вокруг исчезнет навсегда. А он ведь не исчезнет, зараза. Это я исчезну из него когда-нибудь. Сначала останется от меня только воспоминание в чье-то голове, а потом и вовсе растворюсь в потоке времени, словно и не было никогда. Никому не суждено наблюдать что произойдет, когда Вселенная свалится в гроб и прикроет сама себя большой деревянной крышкой...

Через какое-то время вернулся дядя Митя - бодрый и раскрасневшийся от умывания. Белые его волосы торчали во все стороны. Щетина блестела.

-Ритка, чаю? - бодро спросил он, хлопая себя по плечам полотенцем. - Хороший чай - залог хорошего настроения. Никакое кофе с ним не сравнится.

-А кофе вообще есть?

-Можно заказать. Тут все есть. - Легко согласился дядя Митя. - Чего расстроенная? Не выспалась?

-Не выспалась.

Дядя Митя выглянул в коридор и громогласно протрубил на весь вагон:

-Шофер, один чай и один кофе, пожалуйста! - после чего сел на кровати и принялся вытирать полотенцем широкую свою шею.

-А вы, уважаемый, какими судьбами к нам в купе? - спросил он, обратив взор на соседа.

Мужчина, напрягшись, отхлебнул кипятка, ответил коротко:

-В командировку. По делам.

-В Москву?

-Да, в нее.

Я прислонилась затылком к стенке и закрыла глаза. До ушей доносился безликий разговор (хотя несложно было представить пухлого и розовощекого дядю Митю и серого, скуластого командированного).

-Мы тоже в Москву. Не по командировке, а так, на других посмотреть и себя показать. Вы на Ритку внимания не обращайте. Она такая с детства, вредная.

-Бывает.

-Ага. Она у меня в Москву с шестнадцати лет просится, жить там хочет. Но я ее не пускаю. Там сейчас вообще швах. Одни бандиты, менты и наркоманы. Куда уж честной девушке.

-И не говорите (в голосе послышалось оживление, видимо дядя Митя случайным образом зацепил какие-то струны в душе скуластого мужчины). Вся страна такая. Бандиты, менты-беспредельщики и наркоманы.

-И еще проститутки.

-Да. Они самые.

-Куда мы катимся? Лет двадцать назад все было по-другому. Я в своем детстве не боялся из дома выходить и гулять допоздна. А сейчас дочка вышла в магазин за хлебом, а я уже с ума схожу, как бы чего не случилось. Все что угодно может произойти! Похитят, изнасилуют (прости господи), наркотиками какими-нибудь угостят.

-А знаете, почему так происходит? Я вам скажу! (Мужчина-то оживлялся все больше). Потому что довели страну до ручки! Рыночные отношения, мать их! Куда уж дальше? Живем в мире, где все продается и покупается. Абсолютно все! Никаких рамок! А ведь должны быть границы допустимого. Есть такая штука - мораль. Это граница в головах. Люди с моралью ограничивают себя, сдерживают какие-то корыстные мотивы внутри, но не дают границам стереться! А вот чем меньше таких людей, тем размытее границы. И что происходит? Люди начинают продавать все подряд. Сначала какие-нибудь товары, которые сами же и смастерили или вырастили. Потом - то, что просто можно продать - под руку подвернулось и вроде бы ненужное. Затем появляется острое чувство наживы, улавливаете мою мысль?

-Кажется, улавливаю.

-И вот тогда человек начинает продавать все, что угодно. Ему уже наплевать на мораль. Он хочет много денег, легкодоступных девушек, отпуск в Турции или еще где. Но при этом самый легкий способ заработать в нашей стране - это торговля. И он занимается торговлей. Всего. Увидит девушку на улице - возьмет ее и продаст. А что? Хорошо же платят! Увидит киоск - высадит окно, заберет вещи и продаст. Ведь это тоже прибыль! Понимаете?

На секунду монолог прервался - принесли чай и кофе. Я обхватила горячий стакан обеими руками.

-Не налегай, дочь. - сказал дядя Митя. - У тебя же с желудком... ты помнишь.

Я помнила, но ничего поделать не могла. От запаха кофе закружилась голова, будто не пила его тысячу лет. Кофе удачно гармонировал со снежным пейзажем, проносившимся за окном, и с диалогом тоже гармонировал - смесь из зимних сливок и горчинки недовольных жизнью людей.

-Так вот. - хрипло выдавил мужчина. - Довели страну до полного разорения. Разве это мыслимо - продавать все и вся? Дьявольская рыночная экономика, не иначе. Я ее совсем не понимаю. Уничтожили мораль, этику, и ничего не дали взамен, кроме толп торгашей. На каждом углу торгаши! Но это не самое страшное. Есть ведь люди, которые сделали огромные деньги на торговле, но при этом остались глупыми, жадными и мелочными! Вот они могут сотворить с миром все, что угодно!

-Это почему? - спросил дядя Митя и отхлебнул чаю. - Мне кажется, если человек освоил торговлю, то с мозгами у него все в порядке. Разве нет?

-Как раз наоборот! Чтобы купить-продать и своровать много ума не надо. А есть люди, которые кроме этого ничем другим не занимаются в принципе. И они могут продать все. Нет больше никаких границ, стен, законов. Только жажда наживы. Им не проблема дотянуться до самого неприметного человека, вроде меня или вас, и продать ему наркотики, или проститутку....

-А у вас не хватит сил отказаться?

-Нет. Потому что эти люди - искусные торгаши. Дьявольские. Они продадут, будьте уверены. И когда вы ступите на тропу греха, тогда будет уже поздно. А вы ступите, потому что не в силах будете сопротивляться! - мужчина доверительно перевесился через стол (а сосиска все болталась в руке) и шепнул, сменив тон. - Я считаю, что их всех надо расстрелять!

-Кого? - тоже шепотом спросил дядя Митя.

-Ответственных. Самых-самых торгашей. Ну, вы понимаете. К власти пришли те, кто умеет торговать совестью. Свою они уже давно продали. Теперь продают нашу.

С такой философией давно пора в сумасшедший дом. Мне никогда не нравилась политика. Как говорил отец - это игры для людей, которым нужна власть. А обычные люди живут по своим законам. У политиков болит голова от того, что они обдумывают очередной тактический ход, который позволит им удавить противника, а обычный человек мается мигренью, когда в животе пусто, а дома ждет орава детишек. Иногда и так бывает...

-Возьмем самых-самых, - продолжал мужчина, все также доверительно свесившись через стол. Стоял он при этом в очень неудобной позе, на полусогнутых ногах. - Все законы писаны торгашами. От и до. Вы хотите право на жизнь? Будьте добры заплатите в роддоме, чтобы вашу жизнь не угробила пьяная акушерка, которая роняет детей на кафельный пол. Хотите свободу передвижения? Не забудьте отдать денежку в регистратуру по месту жительства, а потом еще за прописку себя и своих детей и близких. Окажетесь в другом городе больше девяноста дней - еще заплатите, за свободу. Или, может, вы считаете, что у вас есть свобода слова? Пожалуйста, говорите сколько влезет, пишите в своих ЖЖ или твиттерах. Но только вас никто не услышит, если вы не проплатите продвинутый аккаунт и не купите себе сотни тысяч виртуальных голосов...

-Так ЖЖ тоже они спонсируют? - вполне серьезно удивился дядя Митя.

-А как же? Или у вас есть возражения?

-Нет, нет. Продолжайте.

-Все вокруг строится на торговле. Причем они, политики, высасывают деньги из нас, простых людей. Обратного процесса не существует. Улавливаете? Это одностороннее движение. Никакой чиновник не заплатит вам за то, чтобы вы его прописали по месту жительства. Ни один политик не заплатит за свое право жить. А если я, или вы, или ваша дочь захочет что-то поменять, взбунтоваться, то знаете, что произойдет? Вы пересечете двойную сплошную, и вас остановят. Любыми способами. Скажут, что вы нарушили закон. Оштрафуют. Расстреляют. Они вас, а не вы их. В этом и заключается философия продажной, то есть абсолютно безморальной жизни. Все ответственные за торговлю в стране никогда не дадут вам сменить направление денежного потока. От рождения и до смерти мы вынуждены платить, платить и платить. А они нам продают, продают и продают. Рыночная, мать ее, экономика.

Мужчина сел и принялся торжественно доедать сосиску. Дядя Митя отставил кружку на край стола, внимательно и серьезно посмотрел на собеседника.

-Вам кто-нибудь говорил, что вы сумасшедший? - спросил он вполголоса.

-Что?

-Да-да, вот так, в лицо, говорили, что у вас шарики за ролики закатились? Вы о чем себе надумали в этом вашем Чупе? О том, что вокруг бесы водятся? Что президент наш - искусный торгаш душами? Что премьер только и занимается торговлей ксив в подворотнях?

-А вы сомневаетесь? - с вызовом отозвался мужчина.

-Я более чем уверен.

Мужчина вновь перешел на доверительный шепот, косясь на меня голубым глазом.

-Они продадут вам все, что угодно! Знаете, чем они занимаются? Выуживают души мертвых людей и продают их искусство. Музыку, книги, фильмы. Все, что угодно! Это мертвые творения, которые приносят деньги. Поэтому вам их точно продадут! Знаете, почему все гениальные писатели, поэты, музыканты умирают молодыми? Потому что те, ответственные, выкупают их талант, а потом выбрасывают жизнь, как ненужный хлам. Мертвый музыкант всегда популярнее музыканта живого. Вспомните Майкла Джексона!

-Да, Майкл Джексон был хорош.

-И я о том же.

Дядя Митя поднялся, сдергивая полотенце с шеи, едва не задел кружу с чаем, сказал:

-Но вы, все же, полный псих.

И после этого несколько раз со всей силы ударил мужчину кулаком по лицу.

Я застыла. А дядя Митя навалился на мужчину всем своим весом и долго, тщательно бил его по лицу. Брызнула кровь, что-то громко хрустнуло. Мужчина застонал - тихо и жалобно, но стон резко оборвался. Я поймала себя на мысли, что вздрагиваю от каждого глухого, но сочного удара, будто били молоточком по сырому куску мяса.

Потом дядя Митя выпрямился. Я увидела его руки - окровавленные костяшки сжатых кулаков - и почувствовала вдруг боль собственных пальцев, которые крепко сжимали кружку с горячим кофе.

Несколько секунд в купе было слышно только неровное дыхание дяди Мити и далекий перестук колес поезда. Проезжали какую-то заснеженную деревеньку, мимо укрытых сугробами домиков, занесенных и плохо расчищенных дорог, стареньких автомобилей за шлагбаумами, и косых деревьев.

Я тихонько убрала пальцы с кружки и сказала:

-Буду кричать.

-Успокойся. - Дядя Митя, не поворачиваясь, взял полотенце и стал вытирать руки. - Ты у меня работаешь, забыла? А это, стало быть, клиент.

-Ага. Клиент. Поняла, - сказала я, хотя ничего не поняла вообще.

Дико захотелось выскочить из купе прочь и позвать кого-нибудь на помощь.

Из-за полной фигуры дяди Мити было видно только плечо мужчины и одна его рука, со скрюченными пальцами.

-Вы его убили?

-Нет. Проваляется час-полтора. Потом его заберут.

-Кто?

-Милиция. - Дядя Митя сел рядом со мной. - У нас всех всегда забирает исключительно милиция.

На лбу дяди Мити проступили крупные градины пота.

-Значит так, - сказал он. - Вот это и есть моя работа. Она не всегда такая. Жестокость - явление редкое, исключительно. В основном, я много разговариваю и убеждаю.

-А сейчас вы его попросту избили.

-Нет, Рит. Сначала я его выслушал, а только потом избил. Я не мастер всяких там восточных единоборств, не знаю болевых точек или приемчиков, после которых человек теряет сознание, поэтому действовал так, как умею - бил до потери сознания. Его сознания, естественно.

-И все? - я отпила кофе. - В этом вся работа? Выслушать и избить?

-Нет. Но у нас договор - не задавать вопросов.

-То есть, уважаемый, вы хотели сказать - бить без вопросов. - не удержалась я.

Дядя Митя грустно усмехнулся.

-Если бы в жизни все было так легко. - Пробормотал он.

-И не называйте меня больше своей дочкой. Я не ваша дочь, у меня есть свой отец.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Я была зла и напугана, дядя Митя - насторожен. Потом он сказал:

-Ты мне нравишься. Колючая, жесткая, неприступная.

-Какая есть. - Я медленно поднесла кружку к губам и отхлебнула остывающий кофе. - И что вы будете делать дальше? Вызовите милицию и что скажите? Что он сам себя так... избил?

Дядя Митя снова сел. Я посмотрела на мужчину. Нос его был приплюснут и сбит на бок. Из ноздрей текли две струйки темной крови. Глаза заплыли, под веками набухали синяки. Из приоткрытого рта тоже текла кровь, вперемешку с белой пузыристой слюной.

Дядя Митя поднялся, аккуратно положил мужчину на койку боком, накрыл мохнатым бурым одеяльцем. После этого потянулся и снял с верхней полки большую армейскую сумку. Судя по всему, мужчина спал с ней в обнимку - иначе она бы там не поместилась. Дядя Митя поставил сумку в ногах мужчины, потянулся за своей сумкой, из которой недавно извлек зубные щетки с пастой.

-Скоро выходим, - сказал он, расстегивая молнию на своей сумке. - Держи.

На койку около меня легла зимняя белоснежная куртка. Сверху дядя Митя бросил пару перчаток, шапку, поставил у койки женские ботинки - наверняка моего размера. Рядом дядя Митя положил еще один комплект - для себя - дополнил его черными сапогами на шнурках. Опустошив, таким образом сумку, он взялся за сумку мужчины.

-Когда высаживаемся? - полюбопытствовала я. - Разве мы не до Москвы едем?

-Уже нет. Уже до Питера. Но нам пора сходить. Сейчас будут Надвоицы. Наша станция.

Дядя Митя расстегнул молнию на походной сумке мужчины.

-Подождите. Я совсем тупая, да? Вы знали, что, эээ... клиент подсядет к нам в купе именно сегодня, именно сейчас. Вы сели сюда, чтобы... эээ, выслушать и вырубить его, а теперь выходите в Надвоицах - потому что мы направляемся в Питер? Вы все рассчитали заранее?

-Совершенно верно, - отозвался дядя Митя. - Но это твое "эээ" тебя совершенно не красит. Умная же девушка.

Дядя Митя склонился над расстегнутой сумкой и осторожно, я бы даже сказала - восторженно, вытащил на свет два пистолета - черных, с длинными стволами, без сомнения настоящих..

-Откопал же, раритеты! - восхищенно пробормотал дядя Митя, вертя пистолеты в руках.

-Что это?

-"Марголина", переделанная в боевую. Дядька знал толк в оружии. Вояка.

-Так вы его еще и знали?

-Конечно. Улавливаешь. Одевайся.

Дяде Мите было не до меня. Он переложил пистолеты в свою сумку, а затем поочередно извлек из сумки мужчины еще два пистолета, несколько гранат, два ножа с широкими лезвиями и топорик на длинной рукоятке. Настоящий набор маньяка-убийцы. Ни дать, ни взять. И его диковатые монологи...

-Кто он такой хотя бы скажите?

-А зачем? - дядя Митя запихнул пустую сумку мужчины на вторую полку, а свою сумку застегнул и поставил в проходе. - Псих какой-то. Ехал в Москву, теракт готовил. Или, может быть, убийство. Слыхала же его бред.

-Кого убить-то?

-Почем я знаю. Смородникова. Или Барцева.

-Кого-кого?

Дядя Митя неопределенно пожал плечами:

-Говорю же - не задавай вопросов. Я все равно не отвечу. Одевайся. Скоро подъедем уже.

Я быстро допила кофе и решила, что, возможно, дядя Митя и прав - меньше знаешь, крепче спишь.

-Только в ближайшем банкомате дадите мне проверить счет и снять немного, - сказала я, после чего стала одеваться.

Куртка пришлась впору, но я не удивилась. Дядя Митя тоже оделся, подхватил сумку и первым вышел из купе. Мы уже въезжали в населенный пункт со странным названием Надвоицы. Я вышла следом и плотно прикрыла дверь. В коридоре вагона было пусто. Когда мы подходили к тамбуру, из своей кабинки выглянул проводник - худой усатый мужчина с признаками долгого пьянства на лице.

-А вы разве не?.. - спросил он, удивленно.

-Нам определенно здесь, - отозвался дядя Митя и лучезарно улыбнулся.

Вскоре поезд остановился, мы спустились на заснеженную платформу, в объятия колючей январской зимы.


5.

Поселку с названием Надвоицы было, в общем-то, все равно, кто приехал и по каким причинам. Вокруг царило тихое январское безлюдие, какое бывает в любом поселке не только в новогодние, а в любые праздники вообще. Люди, живущие здесь, зарабатывали на хлеб честным и не всегда легким трудом, а потому праздновали ярко, с душой нараспашку, чтобы из космоса был виден размах гуляний. И отдыхали также - вывернув наизнанку каждую рубашку и высосав до дна все бутылки с самогоном.

Некоторое время мы шли молча. Мне всегда лучше обдумать, а потом лезть с расспросами. Это помогает избежать множества проблем.

Снег под ногами был рыхлым, свежим, на нем еще не успели проявиться следы современной цивилизации в виде пустых банок, сигаретных бычков, шелухи от семечек и подозрительных узоров желтого цвета (особенно неизвестные художники любили рисовать на сугробах и вокруг столбов).

Дошли до вокзала. Это было маленькое кирпичное здание, неприметное, заметенное снегом, с обледенелым крыльцом и несколькими открытыми окнами. В окнах видны были редкие люди, ожидающие или поезда, или конца света.

Дядя Митя внезапно сказал:

-Москва - это дикая, необузданная молодая девушка, которая еще не выросла, но уже считает, что ей море по колено.

-Угм. - согласилась я, на всякий случай.

-Самое смешное, что Москва всегда такой была. С самого начала. Как вырыли первый ров, так и понеслось. И название соответствует - девчушка, дерзкая, озорная, непослушная. Все бы ей повеселиться, поиграть, завести любовника, бросить, заработать много денег. Думаешь, это люди ее такой делают? Нет. Это сама Москва перемалывает каждого человечка, который решил забрести к ней. Знаешь, так часто бывает: хорошие люди очень хотят стать плохими. Потому что у плохих людей жизнь ярче. Они, плохие, живут стаями, слушают дерзкую музыку, зарабатывают много денег, переступают через законы, мораль, совесть, а это, на минуточку, некоторыми воспринимается, как веяние свободы. Согласись, что для многих преступление и свобода - синонимы. Хорошие люди тоже так думают, и тянутся, тянутся в столицу, потому что только там эту самую свободу могут ощутить...

На углу здания вокзала мигал банкомат.

-Вы мне мораль хотите почитать или что? - пробормотала я. - Оправдать себя как-то за то, что сделали?

-Просто мысли вслух. Я часто бываю один, путешествую, размышляю. Это вырабатывает привычку много бубнить под нос.

-А вы записывать пробовали?

-Пробовал. Записываю.

Пока я возилась с банкоматом, он стоял за спиной и ненавязчиво бубнил:

-К испорченным девушкам всегда тянутся испорченные люди. Так и с Москвой. Она не только перемалывает косточки тем, кто еще не успел побывать в грязи, а и с радостью ждет тех, кто из этой самой грязи вышел. Я никогда не видел такой концентрации смерти, необузданности, такого падения нравов, такой наглости и уничтожения совести...

На счету лежало сорок тысяч. Мне и в голову не могло прийти, кто же стоит за дядей Митей, какая организация, или, быть может, совершенно частный человек: свихнувшийся миллиардер, который мстит миру, калека, запертый в особняке на берегу океана, или персонаж книг Стивена Кинга - страшный по своей сути. И гнилой.

Я колебалась. Снять деньги - это как переступить черту, зная, что возврата уже не будет. Отдаю ли себе отчет в том, что если возьму несколько купюр, то стану соучастницей (чего бы там ни было)? Смогу ли? Выдержу ли?

А разве есть выбор? Разве хочется возвращаться?

О, почему иногда жизнь ставить подряд так много вопросов!

-Этот испорченный революционер ехал в Москву, - сказал дядя Митя. - И я должен был его остановить, иначе он убил бы одного очень важного человека.

-Важного - в каком смысле?

-Во многих. Для истории в целом. Для светлого и непоколебимого будущего.

-Ага. Как в советских лозунгах.

-Можно подумать, ты помнишь то время.

-Я прожила в СССР несколько светлых лет. А папа говорил, что там было лучше.

Дядя Митя расхохотался: добродушно, задорно. Так не смеются люди, которые недавно чуть не забили до смерти своего попутчика, а сейчас несут в сумке тонну оружия.

-Нет никакого "там" и "тут", - сквозь смех сказал он. - Есть только люди, которые рождаются, живут и умирают! Понимаешь?

-Нет. Вы только что рассказывали про Москву, которая девушка...

-Все это метафоры, выдумки, красивости. Мои мозги не любят пресную воду, им подавай минералку. Они не хотят верить в то, что Москва просто слишком большой город, а потому процент преступности растет. Мозгам подавай красивую сказку. Веришь-нет?

Я сняла несколько тысяч и убрала карточку в карман.

Дядя Митя повел меня к такси. Несколько автомобилей с "шашечками" ютились около вокзала на крохотном асфальтовом пятачке свободном от снега (только блеклая наледь скользила под ногами и потрескивала предчувствием морозов). Была в этих машинках какая-то обреченность, безнадега, будто никто не надеялся обнаружить на вокзале доброго попутчика, а на хлеб насущный здесь зарабатывали совсем другими способами.

Дядя Митя остановился перед скучающими таксистами. В основном, это были таджики или казахи, но пару небритых русских я тоже разглядела.

-Привет, мужики! - сказал дядя Митя. - Не подбросите?

-Куда? - отозвался один, - В Москву, брат?

-Не. В Питер.

Скучающие таксисты оживились.

-Ты знаешь, сколько до туда километров? - поинтересовался чернобровый. - Это же не один час ехать, да! Это много.

Кто-то мгновенно подсказал путь, в километрах. С ним начали спорить. Километраж и время пути менялось быстрее, чем скользила секундная стрелка на часах.

Дядя Митя добродушно склонился над чернобровым и по-дружески, легонько, приобнял его за плечо.

-Слушай, брат. - Сказал он. - Я тут время теряю, понимаешь? Вижу, ты самый умный в этой шарашке, договоримся?

-Договоримся! - мгновенно сообразил чернобровый и они с дядей Митей отошли в сторону, обсудить условия.

Спор мгновенно прекратился. Оставшиеся таксисты переключились на меня. Не сказать, чтобы в компании мужиков я чувствовала себя неловко - все же два года встречалась с рокером-металлистом Мишей. Он был воспитанник старой школы, носил косуху, "берцы" и полцентнера металла на теле. Выпить за вечер две полторашки пива было для Миши обычным делом. Он не хмелел, а всего лишь немного заикался и просил водички, "а то горло жжет". Как любой уважающий себя металлист, Миша ходил в спортзал, но при этом отчаянно курил, еще занимался лыжами и плаваньем, но ел все, что подвернется под руку, не брезговал жирными беляшами на завтрак, обед и ужин, а про ежевечернее курение травки я вообще молчу. Его друзья по группе были ничуть не лучше. Когда они собирались толпой и репетировали, соседи вызывали милицию. Миша очень любил драться с милицией. Он называл милиционеров "шансоньетками" и всегда целился берцем по яйцам. Не знаю, по каким причинам, но Миша определенно хотел оставить каждого милиционера бесплодным. Я ушла от него, как только стало скучно и предсказуемо. Жизнь Миши и его друзей шла по кругу от понедельника до воскресенья, практически без изменений. Через месяц я знала все его любимые фразочки, цитаты и мелодии. Я знала, в каком баре смогу найти его в среду, а в каком в пятницу. Наконец, я знала, что если телефон Миши выключен, то, значит, он снова сидит в КПЗ - а тащиться через весь город, чтобы передать ему нормальной еды и курева ой как не хотелось... И Миша отвлекал меня от рисования. Может быть, эта причина была серым кардиналом нашего разрыва. Иногда и такое случается...

-Задумалась, красавица! - сообщил один из таксистов, улыбаясь двумя золотыми фиксами. Я думала, что на свете уже не осталось ни одного человека, вставляющего вместо передних зубов золотые коронки...

-А у тебя волосы чего красные? Покрасила? - спросил другой, с рыжей щетиной, но абсолютно лысый, похожий на ирландца в глубоком запое. Я бы никогда не рискнула сесть с ним в такси, даже при свете дня и даже с дядей Митей и его оружейной сумкой.

-Догадливый. Покрасилась.

- А это теперь так модно, да? - не унимался рыжий. - Я слышал, что в Питере так все проститутки ходят. Типа как фонарики, внимание привлекают.

Таксисты заржали в голос, как стадо похотливых лошадей. Отыгрываются, значит, за то, что не им досталась горячая путевка в Питер.

-Рыжий, рыжий, конопатый. Убил дедушку лопатой, - сказала я, улыбнувшись. Потом, подражая его голосу, пробурчала. - А я дедушку не бил, а я дедушку любил!

Теперь таксисты заржали еще громче, над смутившимся напарником.

-Ты ротик-то прикрой! - посоветовал он.

-А то что?

Отец всегда учил: закрутила дело, доделывай его до конца. Если бы это простое правило работало безотказно, в мире бы все стало гораздо проще. Потому что если знаешь, что твое слово имеет вес, то сто раз подумаешь, прежде чем раскрывать рот. А такие люди, как рыжебородый, только и умеют, что выплевывать из горла ничего не значащие буквы, так что и не разберешь - толковое это слово или так, мусор, безделушка, которая рассыплется, не долетев до ушей.

Конечно, он ничего больше не сказал. А я поймала себя на мысли, что сознательно иду на конфликт. Я почувствовала себя батарейкой. Крохотной, но заряженной до предела. До безумия пошлая мысль, но выбирать не приходится.

-Чего замолчал? Язык проглотил? Отморозил себе что-то, да?

Тут уже замолчали все. Рыжебородой насупился, сверкая глазами.

Я подумала, что если получу по лицу - то заслуженно. Но если не выплесну эмоции, то они либо перельются через край, либо затопят меня под завязку, и я захлебнусь, стану ходячим утопленником: вялым, синюшным трупом без чувств.

-Ну, давай, скажи что-нибудь про цвет волос, про сиськи, про толстые ляжки или про большой нос. А? Кишка тонка? Или что?

Я шагнула вперед. Наверное, угрожающе это выглядело - потому что таксисты разом отступили. Дорогу мне преградил дядя Митя. Он улыбался, добродушно, но в глазах смеха не было вовсе.

-Я договорился, едем. - Сказал он и крепко схватил меня за плечо.

-Подожди! - дернулась, безрезультатно.

Дядя Митя зашел сзади, не отпуская, и потащил меня в сторону стареньких потертых "Жигулей". Около автомобиля уже поджидал чернобровый кавказец.

-Истерики устраивать мне тут будешь? - зашипел на ухо дядя Митя. - Не сметь! Успокойся! Держи в себе! Ясно?

На последнем слове дядя Митя меня отпустил, и я ударилась руками о холодный бок машины.

-Гарик, поехали! - дядя Митя распахнул заднюю дверцу, швырнул туда сумку и жестом пригласил меня забираться внутрь.

Странное дело, но я вдруг почувствовала, что совершенно на него не злюсь. На меня навалилась огромная усталость, будто я действительно только что подралась с рыжебородым таксистом, победила, но победа далась мне чертовски тяжело. Папа бы одобрил, подумалось мне, папа бы сказал, что я все делаю правильно.

Дядя Митя сел спереди, положив ноутбук на колени.

-Едем, - сказал он. - Едем в славный город Петербург.


Славный город Петербург.

6.

Едва выехали из поселка, Гарик открыл рот и вывалил на нас историю о том, как расстался со своей первой женой. Неизвестно, что cподвигло его на воспоминания, но рассказывал Гарик ярко, с подробностями, жестикулируя и постоянно пытаясь вовлечь в разговор и меня и дядю Митю. Дядя Митя, что интересно, слушал, поддакивал, вставлял ненужные комментарии, но при этом сидел, уткнувшись носом в ноутбук.

Расставание с женой у него вышло трагическим, в лучших традициях Шекспира или, например, Пастернака. Дело в том, что Гарик влюбился в русскую девушку Машу и сошел от ее красоты с ума. К тому моменту у него уже была жена, ребенок трех лет, своя квартира и работа. Терять все и разом не хотелось, да и Маша поначалу не отвечала взаимностью, поэтому Гарик решился на дерзкий план. Он купил турпутевку в Сочи - для себя, жены и ребенка, но в самый последний момент сослался на важные дела и не полетел. Вместо этого купил пышный букет цветов, шампанское (и еще бутылку коньяка) и отправился покорять сердце Маши. После горячих признаний в любви и пары бокалов шампанского, Маша раскраснелась, подобрела и согласилась таки на временную должность любовницы с дальнейшим перераспределением ролей. Самое смешное (откровенничал Гарик) что как только Маша отдалась ему на скрипящем диване однокомнатной хрущевки, страсть внезапно прошла. И даже больше - проснулась совесть. Гарик мучился и не представлял, как выйти из сложившейся ситуации. Ситуация сложилась патовая. С одной стороны, он не хотел больше уходить от жены и даже воспылал к ней позабытой когда-то страстью, но с другой стороны - дал Маше крепкое мужское слово. Жениться при этом не хотелось. Никак. В конце концов, Гарик пустил дело на самотек и несколько месяцев наслаждался двоеженством. Потом обман раскрылся - Маша, как водится, рассказала подруге, подруга другой подруге, та своему мужу, а тот сотрудницам по работе, а среди сотрудниц оказалась его, Гарика, жена. Скандал в семье разразился нешуточный. Гарика выставили за дверь в трико и майке, а заодно вызвали милицию, для разбирательства. Идти к Маше Гарик не хотел. С работы, после такого позора, его выставили (в те годы мораль еще была на высоте, заметил Гарик, не обратив внимание на то, что своим рассказом втоптал мораль в грязь). Пришлось проситься пожить у тёти, благо у кавказцев никогда не было проблем с родственниками.

-Так и что Маша? - спросил дядя Митя.

-А. - Таксист махнул рукой, и этим жестом выразил много больше, чем словами.

Впрочем, молчал он недолго, и уже через пару минут вывалил следующую историю из жизни, о персиках и границе с Украиной в девяносто четвертом...

Проезжая типовой городишко, мы остановились у магазина, который выполз крыльцом на обочину и кричал яркой вывеской "У Наташи" - обледенелой, но все еще яркой и живой. Дядя Митя купил несколько бутылок пива, мне - томатного сока и пачку сигарет.

После этого жить стало немного легче.

Сигареты и томатный сок подоспели вовремя. Не спрашивая разрешения, я закурила.

-А вот еще был случай! - сказал Гарик, прибавляя скорости при выезде из городка. - Как-то раз я пошел занимать очередь с вечера, за стиральным порошком...

-И дело было в славные восьмидесятые. - Подхватил дядя Митя.

-Ага. Хорошее время было. Интересное. Одни приключения.

-А сейчас? Разве хуже? Разве не так интересно?

-Ну, ты говоришь, да! - искренне удивился Гарик. - Сейчас кошмар какой-то творится. Люди вокруг, как бешенные. Им только деньги, деньги подавай. Гребут лопатами свои миллиарды. Совесть продали, душу продали, жену родную хотят продать! А ты говоришь - интересно. Что может быть такого интересного в зарабатывании денег? Я же не капиталист какой-нибудь. Мне другое подавай. Нормальную человеческую жизнь!

Я подумала, что сейчас дядя Митя ударит Гарика по кавказскому носу. Вот так запросто врежет ему один раз, потом второй, а когда автомобиль остановится - вытащит за шиворот на улицу, уронит в снег и будет долго его пинать, пока не успокоится.

Потому что у меня возникло острое ощущение дежа вю.

-Ох, как верно подмечено! - между тем подхватил дядя Митя. - Люди! Люди во всем виноваты. Не время, прошу заметить, а мы с вами. Вот такие, какие есть. Разве время может убивать или заставить кого бы то ни было воровать, обманывать, изменять? Нет. Только люди. Они создают эпохи, они придумывают правила поведения, в их головах рождаются режимы и формы правления!

Гарик рассеянно кивнул. Кажется, Гарик не очень хотел слушать внезапную, но очень пламенную речь дяди Мити. А дядя Митя разошелся не на шутку.

-Знаете теорию? - говорил он. - Будущее строят массы! Это вам не заголовок какой-нибудь коммунистической книжки. Это размышления знающих товарищей, которые много повидали на своем веку, и им есть что рассказать. Теория заключается в том, что мир развивается так, как этого хочет большинство населения той или иной страны. Всевозможные правила, условности, рамки, конституции, законы, режимы и прочая дребедень - это всего лишь ширма, символизм. Ведь нужно же как-то объяснять историкам, что произошло? Вот они и объясняют общими, понятными терминами. А на самом деле любой режим, любая власть - это желание большинства.

-Слушай, утрируешь! - вставил Гарик.

-Отнюдь! Думаете, революция большевиков - это продуманный коварный план? Нет. Просто большое количество народа в стране - я бы даже сказал катастрофически большое - склонно было к анархии и хаосу. Людям захотелось убивать, насиловать, жечь, грабить - одним словом, почувствовать ту самую свободу, о которой все говорят, но которой на самом деле не существует. Люди долго жаждали ее, собирались с силами и - опа - повернули историю в другую колею. Просто всем надоело рабство и возвышенные искусственные морализаторские потуги. Захотелось побыть животными. Они и побыли... А режимы? Думаете, какой-нибудь Сталин взял и создал военную диктатуру? Не бывает такого. Народ сам ее создал. Сначала погулял вдоволь, а потом решил мстить. Холодно и безжалостно, самым доступным способом - доносами и расстрелами. Понимаете, если бы сами люди не решили доносить и расстреливать, то ничего бы и не было. Никаких бы репрессии, лагерей и всего остального. Разве мог один Сталин всех перестрелять? Силенок бы не хватило даже у него. Массы! Массы, которые принимали решения. Разве нет?

-Я всегда говорила, что нельзя оценивать историю по действиям одного человека!

-Умница! - дядя Митя повернулся и подмигнул. - Разве люди, слушавшие доклад Хрущева о Сталине, не подозревали, что происходит у них в стране? Все они прекрасно знали. Просто большая масса населения была на грани. Им надоело себя уничтожать. Они хотели оттепели. Вот и случилось. А потом народ и вовсе решил отдохнуть - и пошла всеобщая пьянка, загулы, безработица. Никакой Брежнев или Горбачев тут не виноваты. Они бы не справились с массами. Массы хотели водки, огурцов и ничего не делать. Вот ты, Гарик, гордишься тем, что пил во время сухого закона?

Гарик почесал затылок.

-Не то, чтобы горжусь... Но я против абсолютного запрета. А как же праздники, слушай? А если у меня, это, мальчик родиться? Что мне не пить совсем?

-Вот. А кого мы ругаем за идеологию трезвости? Горбачева! А он не виноват. Он хотел отучить людей пить. Но люди - это масса. А она не управляема. Люди захотели пить так, чтобы умирать в пятьдесят и убивать собственных жен и детей в приступе горячки - и люди пили. А осуждать можно кого-то, кто не досягаем. Верно?

-Слишком много ты всего говоришь. - Сказал Гарик. - Неинтересно.

-А мне нравится. - Я приоткрыла форточку и выбросила окурок. - Правильные вещи. Люди вообще существа безответственные, слабые и зависимые. Поэтому в организации такой сложной штуки как жизнь у них всегда провал.

-Хвалю. Хорошая мысль. - Сказал дядя Митя. - А сейчас эпоха такая: массы хотят легкой, безопасной анархии. Это самое трудное время, между прочим. Сложно держать людей в узде. Народ идет по грани, а сам и не замечает. Один неверный шаг - и сорвутся. А куда массы, туда и история. В тартарары.

После всего сказанного последовало торжественное открывание еще одной бутылки.

-Гарик, за тебя! Знаешь, это не время перестало быть интересным, а людям просто надоело жить так, чтобы радоваться.

-Просто радоваться? - растерянно улыбнулся Гарик.

-Именно. Когда-нибудь, лет через двести двадцать, мы придем к светлому будущему. В том будущем массы будут улыбаться друг другу, пить лимонад, не закрывать двери на замки, не изменять и не убивать. Это будет счастливое поколение. Потому что они захотят быть счастливыми. Понимаете? Захотят!

Дядя Митя выпил.

-Но это только через двести двадцать лет. - сказал он. - И самое ужасное, что у того поколения будет черное-пречерное прошлое. Как шлейф из несправедливости, подлости, пьянства, предательства, уничтожения идеалов. И от этого шлейфа им не избавиться, наверное, никогда. Как бы мы ни старались.

Я выпила томатного сока, выкурила еще одну сигарету и вытянулась на заднем сиденье. Автомобиль несся сквозь какой-то городишко, мелькали фонарные столбы, тугие нити проводов и - иногда - троллейбусные "рога". Вот так мы все опутаны - невидимыми, но очень прочными нитями. Это не паутина, а, скорее, кокон, оболочка, защищающая каждого от полного и бесповоротного хаоса. И меня защищает, и Гарика и, наверное, в какой-то степени дядю Митю...

-А почему именно через двести двадцать лет? - мне было действительно интересно.

Дядя Митя не ответил. Я услышала, как открывается следующая пивная бутылка.

-Наверное, потому что мы до того времени не доживем. - Сказал внезапно Гарик. - Всегда приятно мечтать о вещах, которых никогда не увидишь.

Без всякого сомнения, Гарик был прав.


7.

Вечерний Питер встретил мелким снегом, ветром и тучами, которые ползли по небу, будто улитки. Это были улитки-мутанты. Они жрали солнечные лучи и уничтожали веру в светлое будущее. Глядя на них, я понимала, что зима закончится очень не скоро.

Гарик высадил нас в центре старого Питера. Я выбралась на улицу. Снег валил большими мокрыми хлопьями, а ветер наметал сугробы на тротуарах и дорогах. Стремительно темнело, зажигались фонари, редкие люди торопились из метро по домам, кутаясь в одежды, как в собственную душу, надеясь, что она может согреть каждого из них.

Я всегда любила Питер. Но не за погоду, а за незабываемое ощущение скорого конца света. Это удивительно - в красоте города, в его удивительной архитектуре, в запахе старины есть что-то от древнего апокалипсиса. И это не угрюмое, мрачное предзнаменование, а бледное, едва осязаемое чувство. От него не страшно, нет, и мурашки по коже не бегают. А если представить на мгновение, что через день-два миру придет конец, то я бы хотела умереть именно здесь: на площади с голубями около Измайловского собора, или в кучах мусора вдоль канала Грибоедова, а еще лучше - отправиться в Пушкин, отыскать развалины в центре Екатерининского дворца, на реставрацию которых никак не найдут денег, и затаиться там, ожидая, когда все умрут.

Вечер, метель и пустота праздничного города вызывали у меня улыбку. Ни один другой город не может признаться в любви к смерти. А Питер мог. Я даже порадовалась, что дядя Митя привез меня сюда мимо Москвы. Быть сейчас в Москве мне совершенно не хотелось. Не в моем настроении.

-Пойдем, красавица, - позвал дядя Митя и зашагал по снегу вдоль Первой Красноармейской, от метро. Такси Гарика развернулось на пустой дороге и исчезло в пелене снега, мигнув на прощанье бледными фарами.

Ветер играл с моей курткой и срывал капюшон. Дядя Митя поднял воротник, натянул шапку на самые брови.

-Куда мы идем?

-Я тут снял квартирку неподалеку.

Дядя Митя остановился около продуктового магазина. Задумчиво почесал побелевший щетинистый подбородок. Мимо скользили люди. Будто призраки, погруженные в мысли о собственном существовании.

-Нам нужно купить кое-что из продуктов. Жить придется несколько дней.

Мы зашли в магазин, купили хлеба, яблок, куру-гриль двумя половинками, бутылку колы и много пива. Я взяла для себя печенье. Первый признак того, что начинаю постепенно возвращаться к нормальному состоянию - потянуло на сладкое. Поставила сама себе плюсик. Потом мы дошли до Измайловского проспекта, свернули направо, нырнули в темные и узкие улочки домов-колодцев. Здесь горели бледные фонари и десятки крохотных окон. Эхо наших шагов гулко отражалось от плоских стен, выкрашенных желтой краской. Снега тут почти не было, только наледь под ногами и огромные сосульки, свисающие с подоконников и крыш.

-Когда-то давно это были доходные дома. - Сказал дядя Митя шепотом, но эхо его голоса все равно брызнуло в разные стороны. - Мелкий чиновник или студент мог себе позволить снять крохотную комнатку с видом на стену или на кусочек голубого неба - это если повезет. В основном в колодцах было темно, сыро и неуютно. Говорят, Достоевский придумал сюжет "Преступления и Наказания", когда пожил немного в подобной комнатке у старушки на верхнем этаже доходного дома.

-И он ее потом тоже убил?

-Все может быть. - Отозвался дядя Митя.

Мы петляли не больше пяти минут, потом внезапно вынырнули на набережную замерзшей реки. Кажется, это была Фонтанка. Уже почти стемнело. Снегопад сделался плотнее, безнадежнее, а ветер усилился, будто собирался сегодняшней ночью научить прохожих летать (преимущественно хаотично, вверх ногами и не разбирая дороги - но ведь так происходит практически со всем, что делают люди). Дядя Митя со своими разговорами за жизнь определенно впихнул мне в голову много ненужных мыслей.

-Куда мы идем? - спросила, ловя губами снежинки.

-Уже пришли.

Дядя Митя остановился у подъезда и набрал комбинацию цифр на домофоне. После нескольких гудков в динамиках зашипело, и старушечий голос спросил:

-Кто такие?

-Новые жильцы, СашИванна. Открывайте. - Буркнул дядя Митя.

Дверь открылась. Мы вошли внутрь.

Этому дому определенно стукнуло не одно столетие. У него были огромные потолки, гигантские лестничные пролеты, гипсовые рисунки на стенах. Не хватало только ковровых дорожек и швейцара - большого, упитанного, с кручёными усиками и постоянно улыбающегося. Как в фильмах.

Мы поднялись на самый верхний этаж. Вход на чердак был закрыт на два замка, а на двери висела надпись: "Проход закрыт! Сигнализация". Рядом с чердаком была еще одна дверь - квартирная, с бледным номером "28" над глазком. В нее-то дядя Митя и постучался.

Сначала ничего не было слышно. Потом что-то внутри зазвенело, задребезжало, заскрипело. Послышалось неторопливое шарканье. Щелкнул замок. В щели приоткрывшейся двери показалась крохотная седая голова. На носу у старушки сидели круглые очки в толстой оправе. Редкие седые волоски спадали на морщинистый лоб.

Мне показалось, что я ее где-то видела... Вроде бы... в своем сне... глупости. Как такое может быть?

Оценив нас цепким взглядом, бабушка улыбнулась и сказала скрипуче-тихо:

-Добрый вечер. А не ждали, что вы сегодня приедете. Завтра, думали.

-Из графика выбился немного. - Ответил дядя Митя.

-Проходите тогда. Не стоять же на пролете всю жизнь. Чай, не лето на дворе. Хе-хе.

Странный гулкий смех загулял по лестничным пролетам до самого первого этажа. Бабушка распахнула дверь шире. За ней обнаружился еще один коридор, как это частенько бывает, но вместо внутренних дверей нескольких квартир, там была всего одна дверь, и еще два дверных проема, заложенных кирпичом. Коридор был усыпан строительным мусором. Судя по всему, закладывать двери закончили совсем недавно.

Дядя Митя кивнул бабушке и прошел мимо нее. Я переступила через порог, а бабушка внезапно цепко ухватила меня за локоть.

-По своей воле или как всегда? - спросила она, щурясь из-под очков. Голос у бабушки был хриплый и тонкий.

-Наверное, по своей. - Предположила я.

-Это хорошо. А то, знаешь, надоели уже. Ходют и ходют. - Она зашептала. - Держи ухо востро, девочка. А то ноги об тебя вытрут и бросят. Они это умеют - коверкать чужие судьбы. Понимаешь о чем я?

-СашИванна, вы девочку не пугайте, хорошо? - сказал дядя Митя громко. - Ей еще работать. Пойдем, Рит. Ужинать хочется.

Я пошла по скрипящей штукатурке с все нарастающим чувством, что минуту назад сделала самый неправильный выбор в своей жизни. Конечно, бывали вещи непоправимые, как, например, потеря девственности с человеком, которого не любила, или подстава одной стервозной девочки в университете на первом курсе... но то все сплошные жизненные мелочи, пусть и не кажущиеся мелочами в конкретных ситуациях. А сейчас все гораздо важнее. Будто кто-то нарисовал мелом линию судьбы, по которой мне надо было пройти, а я взяла и свернула не туда, ступила на чужую линию и решила идти по ней. Куда заведет? Неизвестно. А вдруг закончится где-нибудь в этой квартире, в этом доме, в этом городе? И ведь моя меловая линия может стереться, и не будет ее больше никогда.

У квартиры был очень узкая и тесная прихожая - коридорчик, раздваивающийся через несколько метров и сворачивающий направо еще дальше. В коридорчике толпились люди.

Один - высокий, худой и сутулый. Серый плащ висел на нем, как на вешалке с плохими прогнувшимися плечиками. Из-под широкополой шляпы торчал острый кончик носа. Мне показалось, что я его где-то видела (не нос, конечно, а сутулого), но подобные люди могли встретиться где угодно. Слишком много их сейчас, худых и высоких, повсюду.

Второй - тоже худенький, но низкий, с удивительно кривыми ногами. У этого с одеждой все было в порядке, но яркие, рыжего цвета, ботинки оказались одеты на голые ноги. Обнаженные голени, к слову, были волосаты.

Наконец, третий не выделялся вообще. Я бы даже его не запомнила, если бы довелось когда-нибудь еще встретиться. И с одеждой у него был полный порядок, и с ростом и с весом. Типичный середнячок, из тех серых людей, которые не привлекают к себе внимание, но под этими серенькими личинами хранят открытую душу, склонность к большой и яркой влюбленности, впечатлительность, романтизм и даже кое-какие представление о рыцарстве. Им и в голову не приходит, что их никто не замечает. Они рвутся к вершинам, завоевывают сердца женщин, ломают преграды и переворачивают мир - но только в мечтах или, в лучшем случае, на страницах сотен блогов, социальных сетей, блокнотов и тетрадей.

-Какая приятная компания. - Дядя Митя принялся неловко стряхивать с плеч мокрый снег. - Вот уж кого не ожидал...

Места катастрофически не хватало. А в спину уже толкала добродушная СашИванна.

Люди в коридоре засуетились. Неприметный романтик сказал:

-Они уже уходят! - и многозначительно посмотрел на сутулого.

Сутулый прислонил вытянутый указательный палец к кончику шляпы.

-Уже уходим, все верно. - Голос у него был глуховат. - Митя, а ты рановато.

-Иду раньше срока.

-Смотри, осторожнее. А то перегоришь.

-Не все так просто.

-Я в курсе. Держи дистанцию и не оплошайся, Как в прошлый раз..

-А что было в прошлый раз? - не удержалась я.

-Новенькая? - спросил сутулый, переводя на меня слегка уставший взгляд. Чтобы зашнуровать ботинки ему пришлось сложиться пополам и оттеснить острым локтем кривоногого.

-Новенькая. - Ответил дядя Митя за меня. - А своих где потерял?

-Я их не заводил в этот раз.

-Держись, тогда.

-Ага. Всегда готов принять помощь, если что. Одному трудновато, но терпимо. Я теперь подкаст веду. Есть такая штука, если слышал.

-Слышал. Персональные плевки в вечность. И слушает кто-нибудь?

-Несколько несчастных.

-Удачи им!

-Обязательно передам.

Странный диалог завершился. Сутулый разогнулся, легко попрыгал на носках, будто проверял качество обуви, и полез к дверям. Кривоногий поспешил за ним. Мне пришлось вжаться в стену. Я почувствовала легкий аромат хорошей туалетной воды вперемешку с запахом шампуня. Проходя мимо, сутулый вновь потянулся пальцем к шляпе, приподнял край, обнажая два больших темных глаза и широкий лоб, и подмигнул. Я подмигнула в ответ. Сутулый громко, глухо расхохотался, бросил через плечо, не оборачиваясь:

-Не безнадежна она у тебя! - и вышел.

Кривоногий прошмыгнул следом, скрипя ботинками по паркету. Дверь закрылась.

-Вот и славненько! - бабушка провернула замок, проверила цепочку и, видимо на всякий случай, посмотрела в глазок. - Люблю гостей. Когда одни уходят, другие приходят. Радостно.

Дядя Митя принялся разуваться.

Бабушка прошла по коридору и исчезла за поворотом. Неприметный серый человек пропал еще раньше, будто его и не было. Я повесила куртку, сняла ботинки и нерешительно замерла на пороге.

-Твоя комната налево, после туалета. - Сказал дядя Митя, примеривая на плече обе сумки. - Осмотрись, и давай на кухню. Ужинать будем.

Дважды меня уговаривать не пришлось. Все же любопытство - страшная штука. Затягивает в такие дали, что и не выберешься. Я пошла по коридору. Под ногами все также скрипел старый паркет. В квартире вообще попахивало старостью. Есть такой терпкий запах старины, к которому невозможно привыкнуть, который будто соткан из запахов лекарств, плохих зубов, дурного кишечника и пота. Запах неприятный и отпугивающий - но я не видела еще ни одного человека, который бы не понимал, что это запах и его жизни тоже. Той самой жизни, которая стремительно приближается с каждый движением секундной стрелки...

Две двери справа и слева были закрыты. Я прошла дальше. Коридор упирался в ванную с туалетом. Налево была еще одна дверь. Я толкнула ее и осторожно заглянула. Из окна напротив бил яркий свет, разгонял серость наступающей ночи, но и играл с тенями, будто котенок с солнечным зайчиком. Я нащупала выключатель и щелчком разогнала тени по углам.

В комнате стояли диван, табурет, шкаф и маленький столик, на котором едва можно было бы уместить две тарелки вместе. Занавесок на окне не было. Над окном, на потолке блестели два темных пятна, разъевших молочного цвета штукатурку - и оттуда же гулко, но редко капало.

Я заглянула в шкаф - внутри висели две вешалки и прямоугольное зеркало с трещинами в углах. Переодеваться мне все равно было не во что. Я присела на край дивана, проверила на наличие скрипящих пружин, выглянула в окно (тусклый пейзаж пустынного пятачка, окруженного стенами), а потом вышла в коридор.

Кухня находилась сразу у двери, при повороте налево. В суматохе я ее не заметила. На кухне мебели было больше, чем в комнате, но высокие потолки создавали ощущение странной, непривычной пустоты. В наш век, когда комнаты завалены всевозможным мусором, вроде телефонных зарядок, влажных салфеток и ватных палочек, холодильник без магнитиков на дверце воспринимается как реликт, выуженный из прошлого, скелет динозавра, давно вымершего и забытого.

На табурете у стола сидел тот самый неприметный интеллигент. Он аккуратно зачесал темные волосы на затылок, обнажив большой гладкий лоб и розовые оттопыренные уши. Перед ним стоял раскрытый ноутбук - вот совпадение - точно такой же, как у дяди Мити.

У плиты суетилась СашИванна, разогревающая курицу-гриль древним способом - на сковородке. Микроволновой печи, впрочем, не наблюдалось.

-Ты присаживайся, - пригласила СашИванна. - Где найдешь место, туда и садись. Тут чужих нет, никто не сгонит.

Я прошла к окну, села на подоконник, благо он был широкий и не заставлен обыкновенными для бабушек горшками с цветами.

-Осипушка любил там сидеть! - сказала СашИванна с нежностью в голосе. - Заберется с ногами, скинет тапки и смотрит на улицу. На снег или на дождь. Не припомню.

-Сын ваш? - спросила я.

-Нет. Постоялец. Давно тут жил, много-много лет назад. Стихи читал. - СашИванна задумчиво почесала подбородок. - Чтоб их... пару строк бы... нет, не помню. Много тут этих самых поэтов побывало. Все стихи читали, все талантливые были, но Осипушка из них самый-самый. Знаешь какой? Очень хороший, вот. Реальность, говорят, менял.

От ласковой улыбки, скользнувшей по ее губам, стало вдруг уютно и спокойно. Я представила Осипушку, поэта, который смотрел из окна на фонарный столб, на узкий оледенелый пятачок, упавший к ногам четырех стен, на медленно спускающийся с черного неба снег. Что за строки он мог сочинить здесь и сейчас? Что-то тоскливое, драматичное, может быть про разочарование в любви или про предательство обожаемой женщины. Тогда это любили...

Потом подумала - когда тогда? И не нашла ответа.

В дверях появился дядя Митя - в джинсах и футболке, которая плотно обтягивала его выпуклый "пивной" животик. Футболка была ярко-красного цвета, на ее фоне особенно нелепо смотрелась белая щетина, которая будто молодая поросль неизвестной травы густо пробивалась от шеи и до ушей. На животе же, на лямке, болтался ноутбук.

-Все в сборе? - спросил дядя Митя и потер пухлые ладони. - Тогда, позвольте, представлю. Моя помощниц - Рита. Прошу любить и жаловать. Девочка не избалованная, но склонна к депрессии, по-современному злая и прагматичная. То, что надо.

-Все современные девочки - злые, - заметила СашИванна. - Время такое.

-Жизнь такая. - Легко поправил дядя Митя. - Это хозяйка нашей квартиры - Александра Ивановна. Женщина хорошая, добрая, старая. Прошу уважать. И, наконец, Никита. Человек широкой души, романтик. К сожалению, когда мы завтра проснемся, его уже не будет.

-Поэт! - Многозначительно заметила СашИванна, будто поэты в ее квартире останавливались много чаще, чем обычные люди.

-Вроде познакомились. Можно и расслабиться. - Дядя Митя сел за стол, раскрыл ноутбук, таким образом, что его верхняя крышка стала соприкасаться с верхней крышкой Никиты. - Ты завтра во сколько уходишь?

-В три утра надо, - ответил Никита, не отрываясь от экрана.

-Женщина?

-Семейная пара.

-Ясно. Тогда, может, партийку в "контру"? Ты мне пару боев должен.

Никита ухмыльнулся. Он, конечно же, был уверен, что играет в "контру" намного лучше всех геймеров на планете. Серые люди чаще всего страдают завышенной самооценкой.

Не прошло и минуты, а эти двое уже играли. Трещали клавиатуры, щелкали "мышки", в кухне смешался ароматный запах поджариваемой курицы и терпкий запашок адреналина, исходивший и от дяди Мити и от Никиты.

Три дня назад я оплакивала смерть отца в пустой квартире далекого теперь Снежногорска, а сейчас сижу на подоконнике в квартире Питера и наблюдаю, как два взрослых мужика играют в игрушку, от которой даже мой парень (не особо сильный умственно, но и не страдающий от осознания данного факта) в свое время воротил нос. А за окном, между тем, перестал сыпать снег, стало совсем пустынно. Ведь не зря же говорят, что снег "идет". Он не падает, не сыплется, не кружится, а чаще всего - именно идет. Пусть у него не слышные шаги, но пока мы улавливаем, краем глаза, этого спутника, рассыпавшегося на тысячи крохотных и неповторимых снежинок, нам все равно не так одиноко.

Дядя Митя открыл бутылку пива, принялся шумно пить. СашИванна расположила на столе плоские тарелки.

-Кушать хочешь?

-Еще как. А курить здесь можно?

-Только если откроешь форточку.

Я закурила. СашИванна, тем временем, разложила по тарелкам кусочки курицы, свежий салат. Легкие струйки дыма закружились над тарелками. СашИванна небрежно разогнала их в стороны. Я раскрыла окно пошире - потянуло холодом; на подоконник, около моей ладони, упали и тут же растаяли несколько снежинок.

-Хорошие сигареты. Легкие, - заметила СашИванна. - Дашь одну?

Я не нашлась, что ответить. Протянула пачку. СашИванна подошла ближе, шаркая тапками по паркету, вытащила две сигареты. Одну небрежным жестом профессионала заткнула за ухо, вторую уложила в уголок рта. Мне сразу же вспомнился текст одной задорной песенки, которую Костик часто играл на гитаре. Я улыбнулась, протянула зажигалку.

-Благодарю!- СашИванна затянулась, прикрыв на мгновение глаза, пустила носом две сизые струйки. - Думаешь, одни вы в молодости были злыми, целеустремленными, наглыми и эгоистичными?

Я пожала плечами.

-Все мы такие были. - Сказала СашИванна. - В молодости-то. Когда нам по пятнадцать-восемнадцать лет, разве не будешь эгоистом, который считает, что весь мир крутиться вокруг него? А? Разве не хочешь быть самой успешной, самой красивой, самой стервой, самой умной? Все проходим через это. Курим лучше всех, пьем так, чтобы мужикам завидно было, и спим - на счет. Сначала на скорость, а потом на счет.

СашИванна затянулась - сильно, с чувством, задержала дым во рту и выпустила пышным облаком гулять под потолок.

-А ведь хорошо было, хе-хе! Я бы сказала, что юность - самое светлое время. Эгоизм, злость, юношеский максимализм - это же прелестно. Проходит год, два, и больше никогда не повторится.

-Мне уже больше. - Сказала я. - Кофе у вас есть?

-Ты осталась в юности. Оттягиваешь и оттягиваешь. Кофе вон там, в тумбочке, на второй полке.

Я слезла с подоконника, отыскала банку с каким-то дешевым рыжим порошком, молотым до самой мелкой крошки, потом поставила чайник. СашИванна терпеливо ждала или, быть может, просто докуривала у окна. Когда я вернулась, бабушка сказала:

-Многие люди оттягивают юность, а потом - бац - и не замечают, как пришла старость. Так тоже бывает.

-Я не оттягиваю. У меня нормальная взрослая жизнь. - Сказала я и почему-то добавила. - Честное слово.

-Думаешь? - прищурилась СашИванна, стряхнула пепел в морщинистую крохотную ладонь. - А вот сидишь сейчас передо мной, пьешь кофе, куришь сигарету, мечтательно смотришь в окно - это все признак юности. Штампы взросления, хе-хе! Глядела старые фотографии? Которые из позапрошлого века? Видала этих молоденьких кокеток, у которых пальчики в перчатках, а сигаретка на мундштуке в метр длинной? Вот они не взрослели. И ты не взрослеешь, пока. Я эти ихние признаки юности знаю на зубок. Меня не обманешь, хе-хе!

Сигарета в губах СашИванны давно превратилась в мятый фильтр-бычок, но она жевала его, не желая выбрасывать. Потом, наконец, взяла двумя пальцами, смяла и швырнула через открытую форточку в темноту.

-Так что, дорогая моя, злая и эгоистичная кокетка, учись взрослеть. А то скоро любой умный человек начнет читать тебя, как раскрытую книгу.

-В каком смысле?

-В таком. Ты же и кофе пьешь без сахара, верно?

-Верно.

-Хе-хе! - добродушно хохотнула СашИванна и погрозила мне указательным пальцем. - Вот об этом я и говорю. Кушай на здоровье. Вилки в тумбочке.

Она взяла одну из тарелок и вышла из кухни, все также шаркая. Где-то в коридоре шаги ее стихли, скрипнула и закрылась дверь. Зашипел чайник.

-Ёк-королек! - воскликнул Никита, ударив кулаком по столу.

А дядя Митя, присосавшись к бутылке пива, будто голодная пиявка, показывал окружающим кулак с оттопыренным большим пальцем.

Выигрывал!


8.

Я спала так долго, будто не хотела просыпаться.

Это было непривычно и, в общем-то, противоестественно. Я всегда была жаворонком, независимо от гороскопов, статей по психологии и вердиктов всевозможных экспертов из телевизора. Я просыпалась в шесть-семь утра и клевала носом в десять вечера: все давно привыкли. Костик привык, друзья привыкли, отец привык. Дядя Митя тоже не беспокоил.

Когда я, наконец, выбралась из кровати и побрела в ванную умываться, выяснилось, что дяди Мити в квартире давно нет. Он ушел с Никитой ночью и до сих пор не вернулся.

СашИванна поджидала меня на кухне. На сковородке у СашИванны шипели толстые куски рыбы, из радио (старого, на отдельной розетке, я такие видела только в кино) лилась Пугачева времен своей молодости - звонко хохотала "Арлекином" и была счастлива.

-Митя передал, чтобы ты его ждала, красавица! - сказала СашИванна.

-А куда он уехал? - я подошла к окну и закурила.

-Кто же знает? Занятой человек, работающий.

-А где он работает?

СашИванна пожала плечами и отвернулась к плите.

От сигареты на голодный желудок закружилась голова.

-Скажите. - вновь начала я. - Я могла вас раньше видеть?

-Интересно, где?

-Ну, скажем... во сне.

Старушка полуобернулась, хитро поглядывая из-за очков.

-А у вас в роду были поэты?

-Мой отец поэт. Хороший человек был.

-Умер?

-Умер.

-Значит, наверное, пересекались. Кто знает.

Разговор вышел странным. Я замолчала, не зная, что еще спросить.

Ночью мне снова снился папа. Он зашел в комнату и присел на край кровати. Свет от фонаря очертил его фигуру и превратил ее в нарисованную. Я тоже села, поджав ноги. "Ритка! - сказал папа, смешивая в голосе искреннюю грусть и обиду. - Ну, вляпалась же! Зачем? Что тебе надо-то от этой жизни?". А я, честное слово, не знала, что ответить. Папа посидел еще немного, потом достал откуда-то широкополую шляпу, одел ее и растворился.

-А он вообще кто такой, не знаете? - спросила про дядю Митюв.

-А что, мало рассказал? Они все такие... скрытные. Kезут в пекло, с шашкой наголо, а молчат. Я бы на их месте мемуары начала бы писать, или, хе-хе, на ихние компьютеры записывать, как все происходит. Много же интересного.

-В какое пекло? Куда лезут-то?

-А оно тебе положено знать? - сощурилась СашИванна, помахивая лопаточкой. - Раз не сказал, значит не положено. Кабы можно было, он бы пару слов все равно из себя вытянул и сообщил. Про то, как они каждый месяц носятся со своими графиками, про кривую бытия и будущее всеобщее счастье, про прошлое, настоящее и будущее, к которому если не успел, то совсем опоздал, про судьбы, а вернее - про судьбу...

СашИванна осеклась и с все тем же хитрым прищуром (ох уж мне эти старушечьи хитрые взгляды - будто человек всю жизнь прожил только для того, чтобы научиться хитро щуриться) погрозила мне пальцем.

-Лишнее сболтну, и голова с плеч! - сказала она.

В этой ее фразе было что-то из моего сна. Страх, но и понимание, что все происходящее - нереально. В самом деле, не отрубят же бабушке голову за то, что она сболтнула лишнего.

По радио запел Антонов, а я затянулась сильнее, в надежде заполнить голову легкостью и беззаботностью сигаретного дыма.

На улице за ночь навалило еще больше снега, но оледенелый пятачок асфальта все так же гладко блестел - на нем катались детишки и звонко смеялись, когда падали.

-Кофе? - спросила СашИванна.

-Чаю. - Пробормотала я. - С сахаром. Вы скажите где, я сделаю.

-А чего не подсказать? Подскажу. В тумбочке, где и кофе. Хороший чай, с черникой. Плохо заваривается - но хороший. Вкусный! Завтракать будешь что-нибудь?

Вообще-то, рыбу я не очень жаловала. Вспомнила, что вчера покупали какие-то фрукты и, кажется, сыр с хлебом. Лучший вариант завтрака - бутерброды. Отец, правда, любил повторять, что бутерброды без масла - это признак общественной дегенерации, мол, слой масла на кусочке хлеба не просто полезен, а еще и необходим с моральной точки зрения, выступает как символ благонадежности и верности традициям. Если человек трепетно относится к маслу на бутерброде, то он также трепетно будет беречь те ценности, которые есть у него в жизни... но это никогда не мешало отцу активно поглощать бигмаки и картофель фри

-Не стесняйся! - сказала СашИванна, видя, что я топчусь вокруг холодильника. - Первый раз в переездах?

-Случалось и раньше.

Я принялась делать бутерброды, а заодно рассказала СашИванне о своих поездках с отцом по всевозможным художественным конкурсам. Болтливость - признак сигаретного дыма в голове.

Отец видел во мне гениального художника, хотя дальше финала в Рязани я так ни разу и не прошла. Переезды ассоциировались у меня с гостиницами, с экскурсиями, с шумными пиццериями, с долгими вечерами и множеством новых знакомств. Еще неотступно преследовал запах общественных туалетов, аромат спиртного по вечерам и перегара по утрам, следы хлорки на кафельном полу ванной комнаты любой недорогой гостиницы Питера.

Не сказать, чтобы я была общительной, просто на фестивалях, семинарах и конкурсах всегда достаточно много людей хотят обменяться контактами. С двумя или тремя я даже переписывалась в ЖЖ до недавнего времени.

-В гости ко мне захаживал всего один художник. - Сказала СашИванна. - Оставил рисунок на блокнотном листе, вместо оплаты.

-И где рисунок?

-Продала. Я в ихних искусствах не разбираюсь, но мне хорошо заплатили, хе-хе. - СашИванна перешла на шепот, дабы обозначить важность ситуации. - Я себе еще одну квартирку-то прикупила, отправила туда невестку с сыном, чтоб жили. А сама тут. Мне по душе с поэтами общаться. Они ко мне очередями ходят.

Непонятно было, привирает бабушка или искренне верит в сказанное, но я решила не развивать тему, и принялась за бутерброды. Нынешнее путешествие и без СашИванны складывалось удивительно.

Через некоторое время пришел дядя Митя. Он не разувался, прошел на кухню как есть: в белой куртке, большой шапке, сползающей на глаза, и в перчатках.

Мы все еще завтракали. Бабушка мяла вилкой куски рыбы, я доедала бутерброды и пил чай.

Дядя Митя кивнул СашИванне и махнул рукой в мою сторону:

-Ритка? Одевайся!

-Так срочно?

-Срочнее некуда. Твой выход, барышня.

-И не будет никаких лекций, обучения, повышения специальности?

-Думаешь надо? - дядя Митя скривился. - Это все моветон, пережитки прошлого. Настоящие профессионалы никогда ничего не повышают, кроме собственной самооценки за бутылочкой пива.

-Да уж, заметно!

Дядя Митя не отреагировал.

-Вы же не навсегда уходите? - внезапно спросила СашИванна. Вопрос у нее вышел жалобный, почти просящий.

На это дядя Митя развел руками: не уверен, мол, но тут же поспешил добродушно засмеяться - чтобы не расстраивать бабушку - и сказал:

-Не бойся. Часа на два. Успеешь свою рыбку доесть.

-А я еще салатик приготовлю! - заулыбалась СашИванна. - Вот приготовлю столько всего вкусного, что у вас слюнки потекут, хе-хе!

-Обязательно потекут! - пообещал дядя Митя и заулыбался еще шире, будто собирался соревноваться с бабушкой, кто-то кого переулыбает.

Я быстро допила чай, дожевала бутерброд и пошла собираться.


Мы вышли из дома и свернули в подворотню - кажется, проходили здесь вчерашней ночью. Из-за высокой стены без окон выглядывал какой-то храм с голубым куполом и яркими звездами на нем, сверкающими в лучах дневного солнца.

На улице было морозно и неуютно.

-Продашь меня на органы? - пробормотала, ухмыльнувшись.

Дядя Митя шутку не оценил. Он торопился.

-Расскажете, что происходит или нет?

-Позже. - Бросил дядя Митя.

-А я хочу сейчас! Впутаете меня в уголовщину!

Будто бы мне не хватило случая в поезде, чтобы понять - уголовщина не самое страшное, куда может втянуть дядя Митя. Иногда так бывает - живешь себе нормальной жизнью, придерживаешься общепринятых норм, каких-то законов (никогда не читала, но много слышала), и тут вдруг происходит ситуация, которая вроде бы и не ломает привычный уклад, но будто вывешивает перед глазами табличку: "Осторожно, а то покатишься!". И ведь сразу все понятно, и даже думаешь и прикидываешь дальнейшее развитие событий - и приходишь к выводу, что действительно лучше чего-то не сделать или вовремя отступиться, и тогда жизнь вернется в колею. А поступаешь по-другому. Иногда из-за вредности (как в моем случае), иногда потому что не хватает душевных сил, а иногда просто из-за того, что не можешь сопротивляться, привык плыть по течению. На инертных, как известно, воду возят...

Мы вышли из лабиринта подворотен к проспекту, где было полно людей. Где-то вдалеке играла музыка, вышагивали детишки с воздушными шарами и с мороженым. О, вечная питерская привычка - есть мороженое в самый лютый мороз.

У подворотни ждала машина - бледное такси, единственным отличительным знаком которого был ряд шашечек на крыле переднего колеса.

Я запрыгнула на заднее сиденье. Дядя Митя забрался наперед.

-Поехали. - Сказал он, и водитель завел мотор.

-Как у вас все схвачено! - не удержалась я. - Курить можно?

Дядя Митя полуобернулся, положив большую свою ладонь на спинку сиденья:

-Пора бы бросить.

-А вот и не думаю. - Я демонстративно выудила сигарету, прикурила.

-Назло кому-то, или просто так?

-Назло вам. А вообще - просто так. Стресс снимаю.

-А если скажу куда едем - бросишь?

-Конкретно эту сигарету? Да!

Я заулыбалась во всю мощь своей обнажившейся вредности.

-Вот за это уважаю. - произнес дядя Митя с гордостью. - Непредсказуемая.

-Слышала уже. Удивили бы.

-А когда начала курить, скажешь?

-Скажу. В четырнадцать. Мы с девочками остались после Нового года в классе, вроде как убираться, а на самом деле посплетничать. Знаете, девочки любят посплетничать в любом возрасте. Так вот, пока разговаривали, Лялька Смирнова нашла в учительском столе пачку сигарет. Мы потом узнали, что это были сигареты Андрея Александровича, нашего математика. Там, значит, лежали и сигареты и зажигалка, все, как надо. Грех было не воспользоваться. В общем, мы начали друг дружку дергать на "слабо", и я решилась первой. Взяла сигарету, подкурила, как в фильмах показывали - с полной затяжкой... Так блевала потом, не рассказать.

-И продолжила?

-Все продолжают. Это же наркотик, плюс общественное мнение и всевозможные дурацкие отговорки. Вы думаете, я верю, что сигаретами можно стресс снять? Нет. Сигареты нужны для того, чтобы наполнить голову дымом и забыться. В этом их предназначение.

Дядя Митя засмеялся, будто услышал хороший анекдот, но я уже успела кое в чем его понять. Дядя Митя смеялся, когда о чем-то серьезно думал. Глаза-то его оставались серьезными.

-Вы курили когда-нибудь?

-Нет.

-Тогда вам не понять. Никаких лечебных действий, никаких волшебных успокоительных, никакого здоровья в сигаретах нет. Только дым. Он в легких, он в голове, он в мыслях. Это здорово позволяет забыться, понимаете? Уйти от всего. Когда за окном такой туман, что не видно улицы, становится все равно - апокалипсис там или бубонная чума.

-Кажется, я все-таки тебя понимаю. У меня тоже есть способ... эээ... забить голову дымом.

-Пиво пьете?

-Нет. Заметки пишу, в блокноте. Мыслишки всякие.

-В Твиттере?

-В простом блокноте. Ох уж это ваше поколение. Устал объяснять! Есть такая штука, из бумаги, на креплении. Называется блокнот. К нему еще нужна ручка, это такая древняя клавиатура с одним шариком вместо кучи клавиш. Андэр стенд?

Теперь уже засмеялась я.

-Значит, слушай, - начал дядя Митя, резко перейдя на другую тему, будто собирался парой фраз разбить мою вредность на осколки. - Нам нужен один конкретный человек в Питере. Есть две линии, которые к нему ведут. Сегодня мы проработаем одну, а если не получится - то через два дня пойдем напролом.

-Я ничего не поняла! Можно обстоятельней как-то?

-Нет. Сейчас выйдем у дома на Садовой. Типовая многоэтажка. Твой третий подъезд, второй этаж, квартира девяносто.

-Кому-то надо будет лицо набить? Вроде бы, вы сумку свою забыли, заветную.

-На этот раз без насилия, я думаю. Найдешь девушку по имени Валя. Девятнадцать лет, рыженькая, курносая, узнаешь легко. Просто передашь ей конверт. Вот этот.

Дядя Митя протянул почтовый конверт молочного цвета - гладкий, без адреса, но с характерной мягкой выпуклостью в центре, словно кто-то тщательнейшим образом складывал лист бумаги в четверо, в пятеро... в десятеро.

-И что сказать?

-Если спросит от кого, скажи, что от родителей.

-А если спросит - кто я такая?

-Дальняя знакомая. Можешь назваться Машей.

-Почему?

-Мягкое имя. Люди сразу представляют себе хорошую, славную девушку без зла. А вообще, постарайся не задерживаться. Минимум действий - передала конверт и уходи.

-И больше совсем-совсем ничего?

-Хватит и этого... Приехали!

Такси притормозило в переулке, среди многоэтажек-хрущевок с безликими одинаковыми окнами, панельными стенами с мозаикой и крохотными балконами. Со всех сторон обступили деревья, низко кланяясь снежными ветками. В снегу на детской площадке суетились радостные дети. Полная женщина выгуливала собачку размером с кулак. Типичный дворик в спальном районе.

-А вы будете сидеть здесь и все записывать в блокнотик? - спросила я, прежде чем открыть дверцу.

-И еще ждать твоего возвращения, красавица.

Я вышла из машины, осмотрелась. Морозный воздух мгновенно обжег щеки.

Нужный дом был через дорогу. Около дома стояла желтая "газелька" с надписью "Газовая служба".

Боясь смять конверт, я убрала его в нагрудной карман, а затем быстро перебежала через дорогу. Третий подъезд был слева. "Газелька" стояла к нему вплотную, терлась боком об обледенелые перила крыльца. Чтоб их, этих газовиков! Чтобы попасть в подъезд надо были или обходить или...

Еще бы не поскользнуться!

Я попыталась просочиться между машиной и перилами, втянула живот, мгновенно осознав тщетность попытки, потом уперлась руками в перила и перелезла. Ступеньки кто-то посыпал песком, но менее скользкими они от этого не стали. За моей спиной внезапно задребезжало, загрохотало - шумно отъехала в сторону боковая дверь "газельки" и оттуда выбрался совсем еще молоденький тип, лет двадцати, в черных очках на остром носу и с квадратной бородкой. Тип жевал жвачку, курил сигарету и выглядел отталкивающе. Не смотрелся он в спальном районе. Таким типам место в ночном клубе, в самый разгар вечеринки, в кокаиновый кайф и алкогольный угар, чтобы потереться об обнаженные попки стриптизерш и приставать к глупым подвыпившим девчонкам.

-Дарова! - сказал тип. - К нам?

Я фыркнула.

-Нет. И не собиралась.

-А жаль. Ты ничё так.

Он легко обогнал меня, перепрыгнув через две ступеньки, подошел к двери и набрал код на домофоне. Дверь отворилась без обязательного в таких случаях вопроса: "Кто?". Тип полуобернулся и придержал дверь для меня, потом побежал по ступенькам, скрылся на первом же лестничном пролете, но, судя по звукам - убежал недалеко. На втором этаже скрипнула дверь. Кто-то спросил громко:

-А чо принес-то?

Тип что-то невнятно пробормотал.

-Ну, заходи! - ответили ему.

Я поднялась на второй этаж и заметила, как прикрывается дверь. Это была деревянная дверь, обитая затертым дерматином, с круглой ручкой и блестящим шилдиком, на котором было выбито неровно: "90".

Вот тебе и раз.

Или легкость сигаретного дыма в голове придала мне уверенности, или еще что, но я в два прыжка подбежала к двери и не дала ей закрыться. В щель между дверью и косяком на меня уставился еще один тип, гладко выбритый, лысый, но зато в круглых очечках, как у Джона Леннона. Тип, судя по всему, был глубоко и бесповоротно пьян. Разило от него соответствующе.

Я не представляла, как реагировать, если он что-нибудь спросит. А тип внезапно пожал костлявыми плечами, развернулся и пошаркал тапками в темноту.

Я зашла, аккуратно прикрыла за собой дверь.

Сердце колотилось. Впору было задать самой себе несколько вопросов, как, например: что я здесь делаю, какого черта мне вообще это надо, и не стоит ли прямо сейчас развернуться и убежать?

В коридоре было темно и тесно. Справа стояли велосипеды - штуки три, друг на дружке: пыльные, грязные, с ржавыми цепями и спустившимися колесами. Слева висело огромное количество одежды. Шубы, куртки, плащи наваливались друг на дружку, словно это была безголовая пьяная толпа, отмечающая победу любимой команды.

Бледный свет резал темноту метрах в пяти впереди, последняя моя надежда в какую-то высшую справедливость. Ведь не зря же я сюда сунулась, верно?

Пол под ногами заскрипел от первого же шага. Ох, уж эти питерские паркеты! Скрипят по стариковски, жалобно, тоскливо, как воспоминания о делах давно минувших дней.

В коридоре тут же показалась сверкающая лысая макушка.

-Кто пришел? - спросила голова, щурясь. - Подкрепление? Шашки наголо и все такое?

-Ага. Разбежалась. - Процедила сквозь зубы.

...Голова, как выяснилось, принадлежала худому парню, обнаженному до пояса. Выглядывал он из кухни, тесной из-за таких же полуобнаженных худышей, пьяных и обкурившихся.

-То-очно-о не-е подкре-еплени-ие, ба-арышня? - спросил парень, растягивая гласные, будто это была жевательная резинка.

-Абсолютно.

Я просочилась мимо него. Коридор стал шире, дышать стало свободнее.

Это была классическая коммуналка - с двух сторон потянулись закрытые двери, в большинстве своем обшарпанные, видавшие виды, со следами сто первого слоя краски и грубой силы напильника в неумелых руках. Кто-то насиловал эти двери, в безумном порыве сделать их красивее, надежнее, плотнее, звуконепроницаемее... но у неизвестных тружеников руки росли не из того места, а, может, в один момент всем просто стало наплевать.

Еще вдоль стен стояли холодильники - старые и новые, большие и маленькие, но все запертые надежнее сундука со смертью Кощея. Клубок запахов забился в нос, и я не в силах была его распутать. Из-за одной двери доносилась приглушенная музыка, из-за другой звуки футбольного матча. Яркий свет в конце коридора обозначил четкий квадратик туалета с распахнутой дверью. На унитазе сидел мальчонка лет десяти с игровой приставкой в руках и напряженно думал.

Ну, и где же мне тебя искать, милая девушка?

Я остановилась в центре коридора. Дверей было семь, плюс дверь в ванную. И не факт, что Валя не сидит сейчас в компании обкуренной молодежи на кухне.

-Эй, мальчик. - Сказала я.

Мальчик на унитазе оторвался от приставки и недобро на меня покосился. Не любил, видать, когда его сильно отвлекали.

-Подскажешь, где тут у вас Валя обитает?

-В третей! - ответил мальчик и вернулся к игре.

Третья комната была первой справа. Я подошла, осторожно постучалась, прислушалась. Никто не ответил, но в комнате определенно кто-то был. Я взяла за ручку и потянула дверь на себя. Та со скрипом приоткрылась. В щель брызнул яркий свет. Я открыла дверь шире и буквально просочилась внутрь.

Комната отличалась от коридора и общего вида коммуналки примерно так же, как голубое, без единого облачка небо может отличаться от густо заросшей сорняком и осокой земли.

Я увидела темно-красные махровые шторы, плотно закрывающие все окна.

И мягкий ковер синего цвета под ногами.

А на ковре - красивый столик на кривых ножках, поверхность которого была усыпана дольками апельсина, лепестками роз, бусинками самых разных размеров и цветов.

О, этот сладкий, густой запах, наполняющий комнату. От запаха кружилась голова, дрожало тело, а по спине побежали мурашки.

Чуть дальше - уже обычный компьютерный стол, дешевый, из IKEA, на котором светился раскрытый и работающий ноутбук. Возле ноутбука на высокой треноге стояла камера и нахально подмигивала красным глазком записи.

Я проследила головой за направлением обзора камеры. Увидела кровать. А на кровати сплетение двух... нет, трех обнаженных тел. Блестящих от пота. Быстрых. Ритмичных. Безжалостных.

В этот момент кудрявая рыженькая девчонка, лежащая на пареньке спиной к нему, громко и звонко застонала, разрывая чарующее волшебство комнаты. Аромат развеялся, показался мне резким, неприятный, потным...

Я отступил назад, уперлась спиной в дверь. Та скрипнула, приоткрывшись, будто хотела помочь выскользнуть прочь отсюда, и в этот момент один из парней обернулся и увидел меня.

Троица застыла. Рыженькая выгнула голову, прищурилась. Один из парней встал на колено, обнажаясь передо мной во всем своем не хилом великолепии.

-Это что за приколы? - спросил он. - Ты что, дверь перепутала, девочка?

Я трезво оценила ситуацию. Хмыкнула. Сказала:

-Иди в жопу. Я к ней.

-К ней? - первый парень слез с кровати, но не удержался на ногах и шлепнулся голым задом на ковер. Он был дико, не человечески пьян.

Вдобавок, теперь я смогла во всей красоте рассмотреть гладко выбритые и наверняка чем-то смазанные прелести Вали.

-Ага. Валя, иди сюда.

Она перевернулась на живот, смотрела на меня, пьяно улыбалась. Всего-то девятнадцать, а потрепанная, с темными кругами под глазами, с щербатыми передними зубами, с морщинами в уголках губ...

-Подойди, ну. - Повторила я, вынула из кармана конверт. - Это тебе передали. Возьми.

-Кто? - буркнула Валя.

А один из парней подошел к камере, почесывая обнаженку, и выключил ее.

-Будем переснимать. - Сказал он. - Сучка такую сцену испортила! Двойное проникновение, бля!

-Может, это, с девахой и повторим? - кивнул второй. - Она ж нам дубль испортила.

-Точно! Повторим! - первый пошел в мою сторону, пошатываясь, ухмыляясь так, будто собирался всадить в меня свой болтающийся инструмент прямо сквозь одежду.

-Валя. - Сказала я настойчиво. - Валь. Возьми. Это очень важно. Ну!

Парень подошел совсем близко. От него разило потом, водкой, сексом, грубостью, злобой. Схватил меня за плечо, впился пальцами.

Наверное, мне стоило бы испугаться, но я почему-то совсем не почувствовала испуга. Я лишь с сожалением подумала, что дядя Митя обещал обойтись без драки. А потом врезала парню коленкой по яйцам.

Когда парень согнулся, постанывая от боли, я положила ладонь ему на голову и легонько ее толкнула. Парень упал на пол, неосознанно, но очень правдоподобно изображая позу эмбриона.

Я посмотрела на второго паренька. Он был не так сильно пьян, чтобы трезво оценить ситуацию. В руке у него откуда-то взялся миниатюрный нож на брелке.

-Ты совсем дурак? - спросила я. Безумно захотелось вырваться из этого жуткого смрада и закурить.

Мы застыли в разных концах комнаты, не шевелясь, и простояли так минуты две (а между нами корчился и постанывал неудавшийся порноактер). Потом вмешалась Валя. Она медленно поднялась с кровати и пошла ко мне, шлепая босыми ногами по ковру. Вале действительно было чем зарабатывать на хлеб. Много лет назад я жгуче завидовала четвертому размеру груди, крепким бедрам и длинным ногам. Ей бы с таким телом на обложки журналов... хотя, и туда через постель, только еще более жестокую и унизительную.

Валя легко перешагнула через парня, подошла ближе, протянула руку ладонью вверх.

-Давай свой конверт.

Вблизи Валя оказалась еще более потрепанной... и несчастной.

-Ты зачем это? - спросила я и кивнула на парня с ножом. - Больше никак зарабатывать не умеешь?

-Ты мне мама? - огрызнулась Валя. - Или папа?

-Совесть. - Буркнула я и вложила конверт в ее ладонь.

Выйдя за дверь, я долго не могла надышаться. Даже голова закружилась. Нащупала в кармане сигаретную пачку, закурила, прислонила тыльную сторону ладони к холодному и мокрому лбу.

Мальчика в туалете уже не было, ну и слава богу. Пора выбираться.

Когда я шла обратно, мне показалось, что коммуналка превратилась в черный бесконечный лабиринт. Где-то вдалеке смеялись люди, звенела посуда, хлопали двери. А я брела вдоль высоких стен, мимо старой мебели, сырых пятен штукатурки, обоев в цветочек, видела вокруг себя только мрак, мрак, мрак.

Я зацепила ногой педаль от велосипеда и поняла, где нахожусь. Выскользнула в коридор, зажмурилась от яркого дневного света, бьющего сквозь окно с решеткой. Потом обнаружила, что потеряла где-то сигарету, быстро спустилась, вышла из подъезда, перелезла через перила и, не обращая внимания на зиму, детей, собачников, солнце, забралась в такси.

-Ну, как? - Спросил дядя Митя.

-Трогай! - Ответила я.


9.

Машина завязла в пробке, вздрагивала, тормозила, тарахтела, словно умирающий зверь, не желающий, однако, окончательно сдохнуть. А следовало бы. Города давно пора превратить в кладбища для автомобилей. Людям в городах уже попросту нечего делать...

Очень хотелось выпить. Вина. Пива. Водки хотя бы. Чего-нибудь этакого. Мы с Костиком пили мартини. Костик наливал три к одному, с апельсиновым соком, и еще иногда кидал туда дольку лимона. Противно, но привыкаешь. Зато эффект сногсшибательный. Надо было выпить ядреный коктейль перед походом в ванную. Тогда никакой бы дядя Митя не помог.

Если еще раз случится подобная ситуация - обязательно сделаю все как надо. Ванна. Мартини с соком. Сигарета. Беруши... Кто-то рассказывал, что самоубийцы, достигнув один раз дна, всегда подумывают о повторении. Никакая психологическая или иная ядреная помощь не помогут. Самоубийце нельзя вправить мозги, потому что он уже побывал на другой стороне, видел смерть, уничтожил пограничников и пересек КПП там, где не положено. А вместе с нарушением границы пропадает и страх. Раз один раз почти получилось, так почему бы не попробовать во второй? Вся последующая жизнь самоубийцы-неудачника, это всего лишь более тщательная подготовка к смерти.

-Вы сказали, что никаких драк и извращений, - заговорила я, глядя в окно. В руке тлела сигарета.

-Я не утверждал, Рит. Каюсь. Только предполагал. Неисповедимы пути и все такое.

-Будто вы не знали, что там происходит.

-Знал. Честное слово, знал. Но я не подумал, что ты можешь зайти в ее комнату. Можно было положить конверт... под дверь. Да, надо было так сделать.

-Спасибо за совет. Только почему вы молчали раньше? Лень было сказать, что происходит? Ах, да. У нас же уговор. У нас же платят деньги за молчание и вопросы без ответов. Бред какой-то. Игра. Вы как ребенок. Напридумывали себе правил и играетесь.

Дядя Митя молча соглашался со всем. Я прибавила еще пару крепких словечек, открыла форточку, вышвырнула окурок.

-Не хотите что-нибудь рассказать?

-Не сейчас. Может быть, в другой раз.

-Тогда я хочу расторгнуть договор. Понимаете, я не могу так работать. Вы избиваете человека до полусмерти, потом шлете меня в сраную коммуналку, где проститутка трахается сразу с двумя недоносками, которые младше меня. Что вы потом придумаете? Убьем кого-нибудь? Застрелим? Или гранату швырнем в толпу, да, в самый час пик в метро. Весело! Отлично! Сколько нас тут довольных вокруг!

Дядя Митя вдруг вытащил из кармана потертый коричневый кошелек, положил несколько купюр на бардачок перед водителем.

-Мы здесь выйдем, дружище. Девочке успокоиться надо. - Сказал он, и, прежде чем я успела сообразить, вышел, распахнул дверцу и вытащил меня за локоть.

Он действовал быстро и с напором, будто где-то учился вытаскивать девушек из машин.

-Я буду кричать! - Холодно бросила я ему в лицо. - Вы на меня плохо влияете. Могу и по яйцам ударить.

-Попробуй! - отозвался дядя Митя. Голос показался мне грустным, виноватым, но где-то в глубине зарождалась такая нечеловеческая злость, что стало страшно.

Конечно, я не закричала. Мы пошли мимо верениц машин, пересекли дорогу по длинной кривой, вышли на проспект и свернули в полутемную арку, каких в Питере еще больше, чем церквей и памятников. Сразу стало тихо и гулко.

Дядя Митя притормозил, отпустил локоть. Я тоже остановилась, не зная, что делать, как поступить. Как вообще поступают в подобных ситуациях? Существуют инструкции, планы, действия?

-Извини. - Внезапно сказал дядя Митя.

Он отошел на шаг и поднял вверх руки, словно намекая на то, что если я сейчас уйду, то он задерживать не станет.

-Извини, правда. - Повторил, будто убеждал сам себя. - Я идиот. Я должен был предупредить. Я прекрасно знал о ситуации. Я даже... как бы... в общем, я не подумал, что ты можешь туда зайти. Мальчик на унитазе подсказал, да?

-Откуда вы знаете?

Дядя Митя грустно усмехнулся. А я подумала, что современные web-камеры, микрочипы с микрофонами и прочая шпионская дребедень продаются даже на самом захудалом рынке.

-Вы следите за мной?

-Нет, Рит. Ситуация немного сложнее. Я расскажу, честное слово. Нет людей, которые бы сказали, что дядя Митя нарушает свои слова!

-Понятно. Ты их всех забил до смерти в вагонах метро. Развлечение у тебя такое.

Он прислонился спиной к стене, положив сумку с ноутбуком на живот:

-Просто мне не везет в жизни. У некоторых моих коллег сплошная белая полоса. Они никогда в жизни не видели убийств, избиений, проституток, грязных коммуналок, блевотину в туалетах, умирающих детей и наркоманов. Они не пытаются собрать осколки стремительно разбивающегося мира, а наслаждаются им, гармонируют и живут себе счастливо.

-А вы, значит, пытаетесь. - Пробормотала я.

-Иногда существовать невыносимо сложно. Вся эта мерзость... знаешь, тридцать, сорок лет назад было лучше. Не намного, но лучше. Мир не разваливался, люди сами старались жить хорошо, по правилам, нормам, законам. Те, кто стал мерзостью, избирали этот путь сознательно, а многие стыдились его и как-то... стремились исправиться что ли. Пусть неосознанно, но стремились. А сейчас мерзость везде. Это не просто наводнение, а норма, как в Венеции, только вместо воды под ногами насилие, уничтоженная мораль, злоба, зависть... да мало ли чего. И вот я, невезунчик, подбираю осколки, вставляю их на место, а другой осколок уже отвалился в другом месте. Бегу туда, поднимаю, режу руки в кровь, вставляю. А идет еще одна трещина. И еще одна... Думаешь, мне самому хочется общаться с мерзостью? Думаешь, я бы не отдал все, чтобы жить, как нормальные мои коллеги, в чистоте, среди добрых людей и прекрасных поступков? Но я не могу. Не могу.

Несколько людей прошли мимо, разнося гул шагов по путаным лабиринтам домов-колодцев.

-Абстрактно как-то говорите. - Сказала я. - Ничего не понятно. Про мерзость я услышала, ее сейчас везде много. Но почему не можете-то отказаться? Что вас держит? Или кто? Зачем бросаетесь с головой во всю эту грязь? Неужели, нет выхода?

-Дело не в том, могу я или не могу. Дело еще и в принципах.

-Ага. И в ваших принципах соваться в коммуналки к проституткам? Куда потом направимся? Насильникам что-нибудь отрезать? Я пас.

-Мы еще здесь не закончили. Мерзости в Питере много. Как и в любом другом городе.

-Вы сейчас говорите, будто Робин Гуд какой-то. Вы типа защищаете униженных и оскорбленных? А как же тот революционер в поезде? Вы его от бизнесмена спасли, кажется. Бизнесмен тоже униженный?

-Я их не защищаю. Да если бы и хотел, то не смог бы защитить. Людей вокруг много, а я один.

-А как же ваши коллеги? У них полоса белая, а у вас черная. Но разве вы не делаете одно дело? Я не уверена, что понимаю какое... но у вас же общая цель, так?

-К целям можно идти разными путями. Есть задача: собрать мешок яблок. Можно забраться на дерево и неторопливо срывать самые спелые, самые вкусные, самые красивые. Можно расстелить под деревом ткань и потрясти ветки. Посыплются слабые яблоки, в основном червивые и перезревшие. А есть еще вариант - собрать те яблоки, которые уже упали. Пусть гнилые, червивые и побитые - но мешок-то будет полон.

-Но в последнем случае ваш труд равен нулю.

-Верно. Но в задаче нет коэффициента полезного действия. Мой КПД не измеряется. Просто факт - полный мешок яблок. Понимаешь?

-Вы, типа, возитесь в грязи, но в итоге делаете ту же работу, что и люди, сидящие на макушке дерева.

-Верно. Умница. Отец наверняка тобой гордился.

-Не надо про отца. Давайте лучше напьемся.

Дядя Митя почесал бороду.

-Думаешь?

-Думаю.

Кажется, он слегка растерялся. Я терпеливо ждала решения.

-С кем подралась-то? - спросил он внезапно.

-С одним из этих... Я вообще-то к порно нормально отношусь, но никогда бы не подумала, что своими глазами... увижу.

-По яйцам врезала?

-Ага. По ним самым.

Дядя Митя заулыбался.

-А хочешь, расскажу тебе правдивую историю? - спросил он.

Словно и не было несколько минут назад странного, путаного монолога. Я растерялась и промолчала, а дядя Митя сказал:

-Пойдем коридорами, лабиринтами прогуляемся. История недолгая, но интересная. Гарантирую.

-Ну... если не шутите. - Брякнула я невпопад.

Дядя Митя расхохотался.

-Не шучу! Даже больше тебе скажу - это история тесно связана с Валей. Той самой рыженькой девочкой, которую ты сегодня имела счастье видеть.

-Девочкой?

-В некотором смысле да. - Дядя Митя пошел по утоптанной снежной тропинке вглубь домов цвета охры. - Не отставай, а то пропустишь!

А потом начал рассказывать.


-В славном городе Питере жил человек, которого звали... ну, скажем, Риэлтор. - Начал дядя Митя. - И по профессии он тоже был риэлтор. Только с маленькой буквы, потому что работник он был неважный, ленивый и, что самое ужасное для этой профессии, жалостливый. То есть, терпеть не мог врать и подсовывать хорошим людям плохие квартиры. Как он удерживался на работе - непонятно. Попадались иногда нормальные хозяева с нормальными квартирами, и сдавать их было не жалко и даже радостно. Но была еще одна проблема. Важная. Риэлтор очень любил секс.

-Кто же его не любит. - Заметила я.

Мы шли вдоль домов мимо детских площадок и гигантских сугробов. Тихо было вокруг, празднично. Я снова закурила, а дядя Митя ответил:

-В общем, наш Риэлтор был некрасив. Ему недавно стукнуло сорок семь. В молодости он много пошалил, промотал свою жизнь до последней копейки, никогда ни о чем не задумывался и с головой не очень-то дружил. Знаешь, были ситуации, когда лучше придержать коней, отступиться, а он бежал вперед и думал, что поступает правильно. В семнадцать лет Риэлтор помыл голову керосином на спор. Выиграл сто рублей - по тем временам большие деньги - но начал лысеть в двадцать два, и к тридцати остался почти без волос. Волосы у него росли только на затылке: густые, светлые. Риэлтору было жалко их стричь. Он отращивал, собирал в хвостик и все время носил бейсболку, чтобы скрыть сверкающую лысину. Еще он сходил в армию, где выкурил тонну анаши и выпил тонну спирта, блевал от этой отравы каждый день, но никак не мог смириться с мыслью, что кто-то угнетает его свободу - и снова курил и пил до потери сознания. Как выжил - неизвестно. Заработал язву, много лет лечился, не ел жареного, не пил ничего крепче минеральной воды. Потом, как перестало болеть, снова сорвался. И пил, и ел, блевал, снова пил. В общем, мозги проспиртовал напрочь. Видок у него был еще тот. Денег постоянно не хватало, поэтому проституток он нанимал самых дешевых и страшненьких. Почему проституток? А есть вообще вопросы с его-то образом жизни? Собственной квартиры у Риэлтора не было. Он снимал крохотную комнатку в бывшем доходном доме, на первом этаже, да еще и с окнами вот на такой колодец, какой мы сейчас проходим. В его комнатке, как в грустной сказке, никогда не светило солнце, было постоянно сыро и душно. Вдобавок, в другой комнатке жила молодая семья с ребенком. Водить туда проституток Риэлтор не решался. Поэтому он придумал интересный план: ходил заниматься сексом в квартиры, которые сдавал.

-Действительно интересный. А хозяева?

-А хозяева, милая моя, не знали. Всем было хорошо. Риэлтор получал комнату под ключ на пару часов, разнообразие в обстановке и секс. Проститутки получали деньги. Хозяева думали, что их квартирка скоро будет сдаваться, и в ус не дули. Квартирка-то потом действительно сдавалась. Риэлтор не только не любил сдавать плохие комнаты, но и находиться в них. Питал патологическое отвращение к темным коммуналкам, грязным общежитиям, всем этим кафельным полам в туалетах, общей туалетной бумаге, старым обоям... Поэтому приводил проституток туда, где евроремонт и все такое. Секс получался интересный, качественный.

-А потом приходили те, кто хотел квартиру снять. - Подхватила я, вдавливая носком сапога комок грязного снега в тротуар. - Молодые люди с деньгами, бизнесмены, семейные пары, студенты, панки, разведенные мужья и женщины-одиночки. Они не подозревали, что в этих квартирах происходило пару часов назад. Я иду в верном направлении?

-Ага. Только у панков не было денег на такие квартиры. Слишком дорого для них. Представляешь, по комнатам еще гулял запах секса. Простыни и покрывала были едва расправлены, а в некоторых квартирах - сохраняли контуры недавно лежащих там тел. Бычки и презервативы валялись под ковриками в спальне или плавали в унитазах с прикрытой крышкой. Какая-нибудь оторванная в спешке бретелька могла быть спрятана в цветочный горшок на подоконнике. Мелкие детальки интерьера. Пошлая реальность. Небрежное и торопливое заметание следов. Я даже уверен, что это возбуждало Риэлтора еще больше, чем сама процедура... А с недавних пор он подсел на кокаин. Вынюхивал дорожки прямо на кровати, перед приходом проститутки. Садился на кровать, значит, клал на колени ноутбук и прямо с гладкой его поверхности нюхал. Один раз забыл ноутбук дома, искал место, и не придумал ничего лучше, чем вынюхать на подоконнике. Затянул одну дорожку, выпучил глаза и увидел, что из окна дома напротив на него смотрит какая-то женщина. Перепугался до такой степени, что не смог ничего сделать с девочкой по вызову. Совсем ничегошеньки.

Я фыркнула.

-Спасибо за подробности, конечно, но...

-Это же сказка. В сказке всегда сначала страшно, потом подробности, а в финале все хорошо.

-И здесь будет светлый финал? Типа, они жили долго и счастливо?

-Нет, конечно, но я тебя хотя бы предупредил.

Мимо нас неторопливо проехал автомобиль, скрипя снегом под колесами, нырнул в арку и пропал. Только фары мигнули на прощанье. С плоского серого неба зачастил мелкий снежок, противный, режущий.

-А мы долго будем так... гулять? - спросил я. - Может, хотя бы перекусим где-нибудь?

Очень хотелось гамбургера. Бутерброды с маслом это, конечно, хорошо, но дети современности без ума от вредной и калорийной пищи.

-Как сказка закончится, так и перекусим. - Отозвался дядя Митя. - Это твоя депрессия, не моя. Как могу, выкручиваюсь.

-Какая-то невеселая сказка получается.

-А и не должна она быть веселой. Как ты понимаешь, Риэлтор был тип тот еще, но по нынешним меркам сущий невинный середнячок. Никого же не убивал, не насиловал, не похищал и не грабил, верно? Поэтому, можно считать, что он герой положительный, с некоторыми даже светлыми чертами. К тому же, не подсовывал семьям плохие комнаты. Выбирал - как себе, после тщательной, скажем так, проверки. Мораль нынче не та, трудные десятилетия, чтоб их... лет сорок назад такого бы типа давно посадили бы хотя бы за спекуляцию, а сейчас нет - живет себе, в ус не дует, да и не нужен никому, если честно. Планка "хорошести" занижена, Риэлтор в нее удачно вписывается...

Дядя Митя, наверное, и сам не заметил, как перешел на настоящее время. Он продолжал:

-У Риэлтора нет будущего. Он живет одним днем. Про прошлое тоже забывает, потому что оно ему не нужно. Чем больше таких риэлторов в мире, тем хуже. Когда-нибудь планка "хорошести" опустится так низко, что мы, люди, перестанем развиваться, будем только продавать квартиры, трахать проституток, сниматься в порно, пить водку на кухне и больше ничего не делать. Ах, да. Еще будем рассказывать друзьям, как все плохо, как загажено, поломано, разбито... Но это будет потом... через много-много лет. А сейчас Риэлтор (наш положительный герой) решил вызвать на дом проститутку Валю. Риэлтору как раз подвернулась хорошая квартирка, двухкомнатная, на Купчино, с большими окнами и раздельным санузлом. Грех было не воспользоваться. Проститутку он выбрал в интернете, в одном элитном агентстве... они же и не скрываются сильно. Теперь доступность зависит от того, хватает сутенеру денег и смекалки, чтобы поместить объявления и фотографии в интернете, или нет. Самые дешевые девушки, ясное дело, работают без современных технологий, им вся эта наша научная революция побоку, лишь бы клиенты попадались не извращенцы. В общем, дело вышло так, что приехала рыженькая Валя, красивая, интересная, старательная. Риэлтор провел с ней два часа и остался доволен жизнью.

-Вы про ту самую Валю, которая?..

-Можно сказать и так. Бедная девочка. Приехала из Львова, хотела поступить в университет, провалилась, познакомилась с парочкой неформалов, которые обещали помочь с жильем и работой, а вместо этого вывезли на дачу, долго ее спаивали и скуривали, уговаривая сняться в порно за хорошие деньги. Валя согласилась, снялась, потом очнулась на съемной квартире, без паспорта и с парой сотен в кармане. История типичная и скучная. Заявился сутенер, который пообещал отдать паспорт, когда Валя отработает выпитое и выкуренное на даче. А это, без малого, тысяч двести пятьдесят. Ясное дело, цифра преувеличена, но куда деваться? Пришлось отрабатывать. За съемки в фильмах платили хорошо, за обычные заказы - поменьше. На одной так называемой встрече Валя подхватила какую-то болезнь и заразила за полгода человек тридцать следующих клиентов. Продолжать про нее?

-Кажется, вы по другой дорожке побежали. - Согласилась я. - В сказках так не принято.

Мы как раз вышли из лабиринтов "колодцев" на очередной Питерский проспект. Здесь было малолюдно. А снег все сыпал мелкой крошкой, не желал прекращаться.

-Риэлтор тоже заразился и заболел. Только он не подозревал об этом до поры до времени. А потом у него на лодыжках, вот здесь, ниже колена, густо высыпали черные прыщики. Они чесались и лопались, и по ногам все время текла прозрачная сукровица. Когда Риэлтор пошел к врачам, те выписали ему мазь от аллергии. Но мазь не помогла - да она и не смогла бы помочь. Прыщики быстро расползлись по ногам, потом по животу и по спине. Риэлтор не мог спать и тем более работать. Он мучился от зуда и боли, но наивно полагал, что все пройдет само собой. В нас же это заложено - чувствовать собственное бессмертие и неуязвимость, пока смерть не положит культяпку на плечо. В конце концов, Риэлтор позвонил сестре, которая жила в Пушкине. У них были не очень теплые отношения, но в такой ситуации выбирать родственников не приходилось. Сестра примчалась, вызвала скорую, проследила, чтобы Риэлтору сделали полное обследование и первой узнала страшный диагноз. Оказалось, что Риэлтор запустил болезнь до такой степени, что вылечить его уже не могли... Ты знаешь, что врачи делят пациентов на две группы? Как бы внутренняя селекция. Первая группа - это те, кто очень любят болеть и консультироваться. С любым насморком они бегут в больницу, а когда доктор выписывает им капли в нос, потому что больше ничего и не нужно, костерят его на весь белый свет. И есть вторая группа - пациенты, которые считают, что все само пройдет. Они сидят дома до победного конца, пока не станет так плохо, что никакой врач и никакая операция уже не в силах помочь. Хирурги называют таких пациентов - "кусок сала". Потому что с куском сала тоже ничего сделать нельзя, кроме как порезать. Самое смешное, что когда подобный пациент умирает, то родственники снова костерят врачей. Не уберегли, мол, не старались... Риэлтор угас быстро - за три дня. Все это время сестра находилась рядом, хотя дома ее ждали двое детей и муж. Сестра Риэлтора, в отличие от него, хотя бы иногда смотрела в будущее. Она тоже не была идеальной, нет, но с мозгами. Когда Риэлтор умер, сестра приехала к нему на съемную квартиру и обнаружила, что кроме ноутбука, двух табуреток и потрепанного старого дивана у Риэлтора ничего не было. Он жил одним днем, и ничего после себя не оставил.

Дядя Митя остановился возле кабинки таксофона и принялся рыться в карманах. Я спросила:

-И это вся сказка?

-Очень похожа на реальность, правда? - дядя Митя вытащил из недр куртки квадратный кошелек черного цвета, раскрыл его, провел пальцем по ровным полоскам всевозможных кредиток и визиток, выудил таксофонную карту.

-Как будто вы утром вычитали эту историю в глянцевом журнале и теперь пересказали мне. Где здесь мораль, где финал, где какое-нибудь объяснение?

-А тебе мало подробностей? У Риэлтора за два часа до смерти провалился нос. Вот просто взял и провалился, оставив после себя гниющую дырку. Раньше, когда человек болел сифилисом, у него сгнивал нос, в прямо смысле. Очень распространенное явление среди проституток. Так вот, проститутки закрывали половину лица платком, чтобы клиент ни о чем не догадывался. Подумай - каково это, жить без носа.

Я закурила, разглядывая проспект. Слева неподалеку была какая-то церковь. У церкви собрались люди, в основном бабушки в платочках - они непрерывно крестились и кланялись, кланялись и крестились. Будто в новогодние праздники нельзя было выдумать более интересного занятия. Вокруг бабушек шмыгали маленькие цыганята и бродили побитые жизнью бродяги с вечно протянутой ладонью. У тех и других сегодня наверняка выйдет большой улов...

Дядя Митя, тем временем, пытался кому-то дозвониться.

-Алло! - кричал он в черную трубку таксофона. - Алло! Слышно? Мать вашу, ну что за связь?! Да, хотел Никодима услышать! Что? У вас там пять Никодимов что ли?! Да! Говорите! Говорите, что брат звонит, из Москвы! Брат, ё-моё!! По буквам вам надиктовать? О, хосподи... - он убрал трубку от лица, закатил глаза и буркнул полушепотом, - Наберут же неучей по объявлению... - потом снова закричал. - Да! Ник, привет, дружище! Как дела у тебя?! Слышал, слышал! Папой, говорят, скоро станешь, да?! Как там Соня? Держится?! Сколько до срока-то осталось? Вот-вот?! Я так и думал! Ты, чего, в больничку-то не хочешь? Я все устроил уже почти! Могу позвонить, куда надо! А могу не позвонить - могу приехать! Что? Неужели думаешь, что не приеду? Сколько зим? Много, да! Немедленно приеду, и мы вместе отвезем Сонечку в больницу!.. и никаких "но", мой дорогой! Никаких "но"! Что значит - рожать дома? Ты совсем, Никодимушка, нервы мои не бережешь! А как же санитария, как же обезболивающие?! О чем думаешь, а?..

Мне стало неинтересно. Я пошла к церкви, докуривая на ходу. Дядя Митя кричал так, что его, должно быть, слышали во всех окрестных дворах.

-Я настаиваю, что бы ты!.. - кричал он. - И немедленно же приеду!.. Мне дела нет до твоих мировоззрений!.. слушай-таки родственников, а не отказывайся от...

Я подошла к церковным воротам, за которыми расстелилась расчищенная от снега площадка с лавочками и треугольной деревянной беседкой в центре. Под крышей беседки стоял колодец с открытой крышкой. Люди подходили к колодцу, наклонялись и зачерпывали воду, которой умывались или просто брызгали себе на лицо. Очередь тянулась вдоль улицы метров на двести. От колодца люди шли к дверям церкви и исчезали внутри.

-Рита! Хе-хе! - произнес знакомый скрипучий голос.

Я обнаружила СашИванну, стоявшую в очереди у самых ворот. Она была одета в неброское и старое пальтишко буро-желтого цвета, на голове - платок, а в руках такая же старенькая и неброская клюка.

-И ты здесь, дорогая? - удивилась СашИванна, улыбкой обнажая золотые зубы.

Я удивилась не меньше. СашИванна вне своей кухни смотрелась странно и не органично. Это как поставить вазу с цветком на плиту, между конфорками.

-Что здесь происходит?

-Поэт умер! - ответила СашИванна и назвала имя, которое мне ни о чем не говорило. - Последний поэт нашего Серебряного века. Он не был гением, тем более - знаменитостью, но все ценители прекрасного прошлого пришли проститься с ним... - казалось, она говорит, как по написанному. Может быть, услышала где-то речь и невольно процитировала. Потом добавила от себя. - Он часто заходил ко мне в молодости. Спорил с Осей, с Борей и был отчаянно влюблен в Ахматову... Она была убеждена, что все в нее влюблены, часто ошибалась, но в этом случае оказалась права.

-Вы видели Ахматову?

-Да. Много-много раз. Лучший способ избежать одиночества - общаться с настоящими поэтами. Они никогда не оставят человека одного... И только поэты имеют странную связь с разнообразными силами Вселенной!

Улыбка ее стремительно угасла. Очередь продвигалась, а мы вместе с ней. Я поймала на себе несколько взглядов - верующим и скорбящим тоже не нравилось, когда кто-то влезал вне очереди - и поспешила отойти.

-Увидимся дома! - произнесла я на прощанье и вернулась к дяде Мите.

Он как раз убирал таксофонную карточку в кошелек.

-Беда с этими сумасшедшими олигархами! Завтра утром надо выезжать в Новосибирск.

-Куда-куда?

-Не ослышалась, дорогая. А у нас еще столько дел в Питере... Дайте-ка подумать... - дядя Митя почесал подбородок, огляделся. - Пойдем, перекусим. Здесь "Чайная ложка" неподалеку.

Мы пошли по проспекту, мимо церкви. Дядя Митя увидел СашИванну, улыбнулся, помахал ей рукой.

-Как раз хотела спросить. - Шепнула я. - Почему она все время рассказывает про поэтов? Это у нее фишка такая, да?

-Что за подростковый слэнг? У бабушки - увлечение, а не фишка. Поэты, милая моя, это те люди, которые растут в переломные эпохи. Как грибы после радиации. А СашИванна была грибником.

Я ничего не поняла, но решила больше не задавать вопросов. С дядей Митей, похоже, всегда так - чем больше получаю ответов, тем они туманнее и расплывчатее.

-Мы можем снова взять такси.

-Нет необходимости. - Ответил дядя Митя. - Вижу блинную.


10.

Блины в Питере - это национальная пища. Хотя непонятно, почему именно блины, и почему конкретно в Питере. Блинные ресторанчики, кафешки и просто киоски на открытом воздухе здесь повсюду. В каждом магазине или супермаркете есть специальный блинный отдел. Питерцы могут завтракать, обедать и ужинать блинами с разной начинкой, и даже не морщиться. Питерские диетчики едят блины. Красавицы с синдромом вечного похудения - едят блины. Менеджеры среднего звена в перерывах на обед тоже едят блины. Таксисты едят блины. Бомжи едят блины. Алкоголики едят блины... Разве мы с дядей Митей хуже?

В блинной наблюдалось легкое столпотворение галдящей молодежи. Мы выбрали крайний столик у окна, овальный с зеркальным сердечком в центре. Дядя Митя тут же снял куртку, вынул ноутбук и расположился таким образом, чтобы зимний бледный свет не падал на экран. Я присела и огляделась, в ожидании, заказа. Поймала свое отраженье в зеркале в столе. Выглядела я потрепано и устало. За курносой физиономией улетал ввысь оранжевый потолок с бледными лампочками. У меня даже немного закружилась голова. Удивительно - смотришь вниз, а видишь верх. А если бы можно было прыгнуть туда, в зеркало, выпала бы я под потолком? А если бы выпала, то упала бы обратно? И так падала бы бесконечно долго туда-сюда, без остановок? И бормотала бы тихонько себе под нос: "Все чудесатее и чудесатее!" И было бы в моей голове пусто и удивительно!

-Я мастер своего дела! - Внезапно и радостно воскликнул дядя Митя. - У нас свободных полчаса.

-Никто и не сомневался... Здесь можно курить?

-Я бы не советовал, но если есть желание...

-И что вы снова намастерили?

-Все узнал, все вычислил, все организовал. Мы с тобой, эээ, как бы ускоряемся. Не тянем время жвачкой, а все делаем стремительно и победоносно. Как сказал, а? В три часа должны быть на Елизаровской. Потом едем домой, собираемся и в Новосибирск. Ближайший рейс в шесть вечера.

-На самолете?

-Не люблю самолеты. - Сказал дядя Митя. - Они падают. Едем на поезде.

-Вы боитесь? Я думала, тут передо мной Бог сидит, а оказывается...

Дядя Митя погрозил мне пальцем.

-Самолеты - непредсказуемы! Именно потому, что они высоко в небе, и одному Богу известно, что там может с ними произойти. Процент случайных аварий очень высок. Ни один технический специалист тебе не скажет, упадет этот самолет или нет.

-Где бы еще встретить таких технических специалистов? В программе на ТНТ?

-У меня есть друзья, - Доверительно шепнул дядя Митя, - которые специально занимались расчетами аварий в конкретном, две тысячи седьмом году. Знаешь что у них получилось? Нифига не получилось! Один и тот же самолет, летящий одним и тем же маршрутом, в одно и то же время мог упасть, а мог и не упасть. Мог взлететь без проблем, а мог вообще не взлететь. В каждом новом времени - разные конечные показатели, при одинаковой стартовой точке! Так никто и не понял, почему именно самолеты. Но мы на них не летаем.

-Чушь какая-то. - Зевнула я. - Снова ваши сказки... Хотите, полетим на поезде, а не поедем на самолете, проблем нет.

-Не веришь!

-Не верю. Вы меня в две тысячи седьмой отправите, чтоб я убедилась, или как? Сами требуете, чтобы я вопросов не задавала, а потом рассказываете всякую чушь. О, вот и блины. Сколько у нас там времени? Полчаса?

-Это не чушь, Рит! - сказал дядя Митя, а в голосе его было столько укоризны, что вязла на зубах.

-Ага. Только, давайте перекусим, а потом вернемся в мир суровой реальности, хорошо?

Я заказала два блина с клубничным вареньем, и кофе. О, эта божественная смесь горького привкуса и липой сладости на языке. Я прикрыла глаза от удовольствия, наслаждалась каждым кусочком, каждым глотком. Позволила себе выключиться на десять минут, уйти от мира, от жизни, и просто наслаждаться запоздалым скоротечным обедом. Согласно теории относительности, время мое будет длиться так долго, как захочу... только почему-то всегда выходит так, что удовольствие пролетает стремительно, не успеваешь заметить.

Я долго елозила последним кусочком блина по пустой тарелке, не желала возвращаться к реальности. На дне кружки болтался вязкий кофейный остаток. Можно, при желании, погадать на нем, и даже увидеть долгую счастливую жизнь, крепкий брак, сильную любовь, детишек и работу, карьеру и богатство, автомобиль, двухкомнатную квартиру, отдых в Турции, комнатную собачку (крохотную и беззащитную, но такую модную у современных девушек). А можно не верить в сказки, вроде тех, что рассказывает дядя Митя, вымыть кружку с призрачными кофейными обещаниями на дне, и заняться серьезными делами.

Папа обожал крепкий вареный кофе. Он засыпал в турку молотые зерна, заливал водой, ставил на огонь, потом брал в одну руку ложку, а в другую книжку кроссвордов. Он неторопливо помешивал, а сам разгадывал слова по горизонтали и по вертикали, не записывая ответы, но запоминая их. У папы была отличная память. Он держал в голове все ответы, запоминал пересечения слов, подставлял нужные буквы. Я долго ему не верила, мне казалось, что папа так играет передо мной, делает вид, что разгадывает кроссворд, а на самом деле хитрит и читает анекдоты на последних страницах. Но как-то раз папа закончил варить кофе, положил раскрытый кроссворд на стол, взял ручку и бегло, небрежно записал все ответы в нужные клеточки. От первого и до последнего ответа. Без ошибок. Полностью. Я даже кое-что проверила, чтобы убедиться окончательно. Не сказать, чтобы мне стало стыдно, от того, что не верила, но возник еще один повод, чтобы гордиться своим папой.

Дядя Митя легонько потрепал меня по плечу.

-Гадаешь на кофейной гуще?

-Нет. С чего вы взяли?

-Ты уже минут пять смотришь на дно чашки, не моргаешь даже. Вот я и подумал...

Я фыркнула раздраженно.

-Делать мне больше нечего. Сегодня какое число?

-Шестое января.

-Мое предложение о том, чтобы напиться все еще в силе. Давайте завтра. Пиво, виски, все, что угодно.

Дядя Митя некоторое время смотрел мне прямо в глаза. Потом ответил:

-Как скажешь. В поезде. Напьемся в поезде, хорошо?

-Идет.

Мы вышли из кафе на свежий морозный воздух.

Я вспомнила об отце, и теперь не могла отвлечься, все будоражила себя, дергала за струнки души, раздражала воспоминаниями.

В блинных мы с ним никогда не были, времени не хватало. Зато один раз катались на катере по Фонтанке, кидали монетки Чижику-Пыжику, чтобы вернуться. Я вернулась, папа - нет.

Мы пошли к метро, не проронив ни слова. Дядя Митя шел чуть впереди, скользя по оледенелым тропинкам, выбирая участки, не присыпанные песком или солью.

В метро было немноголюдно и тепло. В полупустом вагоне мы сели друг напротив друга, и пока ехали - двадцать минут - дядя Митя успел что-то записать в ноутбуке. Свет от монитора делал лицо дяди Мити бледным, выделял черточки, морщинки, очерчивал скулы и изгиб пухлых губ, уже почти скрывшихся в белой густой бороде. Зарастал дядя Митя стремительно.

На Елизаровской всюду сновали ожившие в период праздников рекламщики, совали в руки выигрышные купоны, разноцветные флаера: дезориентация наступала мгновенно и необратимо. Дядя Митя взял меня за руку и выволок из толпы обступивших безумцев к перекрестку.

-Ад на земле. - Прокомментировала я. - Продажа души дьяволу в рассрочку на пять лет. Кредит на совесть. Переплата двадцать процентов, блин.

-Я думал, вам привычно. Дети пепси, поколение Пи, Вагон вилс - и ты победитель. Что там еще?

-Баунти - райское наслаждение, Пелевин, Санта Барбара. И жвачка "Love is". Интересные были вкладыши, поучительные.

Мы пошли мимо многоэтажек и ярких рекламных вывесок.

-Выросшие на рекламе, да не воспринимают ее никогда. - Сказал дядя Митя. - Хотя, иногда возникает обратный эффект. В Америке реклама не просто двигатель торговли, а еще и модный инструмент влияния на массы. В России реклама не рекламирует, а навязывает. В Америке - показывает, как стать лучше, моднее, интереснее. Хотя, всё зло.

-Истина! - согласилась я. - Поколение блинов в Питере наверняка тоже выросло из какой-нибудь рекламы. Нам навязали любовь к блинам с начинкой, к сладким и соленым блинам, к икорке на блине и стопке водки в придачу. А?

Дядя Митя пожал плечами:

-Преувеличиваешь. - Сказал он.

Я не отрицала. Если и преувеличиваю, то самую малость.

Мы шли еще минут двадцать, потом остановились у одноэтажного здания с закрытыми жалюзи окнами и без опознавательных знаков на бледном голубом фасаде. Над металлической дверью висела табличка со скромной надписью: "Интернет кафе". Сбоку темнело пятнышко звонка.

Дядя Митя позвонил.

-Интернет-кафе? - недоверчиво пробормотала я.

-Оно самое.

-Это еще одна ваша история про темные уголки города Питера?

-Может быть. - Дядя Митя был немногословен.

Через полминуты дверь приоткрылась, в щель просунулась кучерявая голова подозрительного кавказца.

-Чего надо? - спросила голова с сильным акцентом.

-Адама позови. Скажи, от Аминэт пришли. Дело есть.

Голова пожевала губами и исчезла. Дядя Митя взялся за дверь, отворил ее и проскользнул внутрь. Я не осталась в стороне.

За дверью оказалось одно большое помещение, темное, с яркими мигающими мониторами по периметру. На мониторах переливались всеми цветами радуги срезы игровых автоматов. Я в них не разбиралась, но "Блэк-Джек" от "русской рулетки" все же отличила. Перед одним из мониторов сидел сутулый человек в бейсболке.

-Эй, ты. - Сказал дядя Митя ему.

Я застыла на пороге. Туда лучше не соваться, к кавказцам...

-Дело есть. - Дядя Митя подошел к человеку почти вплотную, начал что-то говорить вполголоса. Потом протянул человеку конверт, потрепал его по плечу и направился в мою сторону.

Дорогу ему преградило два кавказца, появившиеся неизвестно откуда.

И вот сейчас его начнут бить. Возможно даже ногами. Или произойдет чудо, и сам дядя Митя покажет удивленной публике парочку приемов. В любом случае, кровавых соплей и ударов по некоторым интимным местам избежать не удастся...

-Ты зачем зашел? - спросил один из кавказцев строго. - Не было разрешения входить, да?

-Так и не запрещал никто, - в голосе дяди Мити было столько добродушия, что он мог его дарить направо и налево. - Ладно вам, ребят. Я на пару минут всего. Смотрю, человеку везет в игре, подошел, поздравил.

Все трое повернулись в сторону сутулого человека в бейсболке.

-Ему с утра везет. Красавчик. - Ледяным тоном сообщил один из кавказцев. - Ты от Аминэт? Чего хотел?

-Адамчик, верно? Аминэт шлет горячий привет из Москвы, говорит, все у нее хорошо...

-Я в курсе. Созванивался вчера вечером. Что-то срочное еще есть?

-Можно и так сказать. Передает, что через три дня на нее наедут из органов, выдавят информацию о нелегальном казино, она тебя сдаст, и придется закрываться. Понимаешь, о чем я?

Кавказец нахмурился.

-Чего несешь-то?

-Факты говорю. Я бы на твоем месте закрылся уже сегодня, чтобы не рисковать. А то за жопку возьмут - никто не поможет. Милиции тоже план выполнять надо, - дядя Митя перешел на доверительный шепот, подмигнул, - Аминэт гнилая, говорю. Это уже не намеки, а правда. Хочешь - звони. Все, жене привет.

В помещении стало необычайно, на физическом уровне, напряженно. Мне показалось, что просто так кавказцы нас теперь не отпустят. Но дядя Митя направился к дверям, и никто ему ничего не сказал.


11.

-У моей сказки есть еще один финал. - Сказал дядя Митя, когда мы шли к метро.

Начало смеркаться. Здесь, конечно, не полярная ночь, но зимой тоже темнеет довольно быстро.

Прямо около интернет-кафе, в глухом магазинчике по ступенькам вниз, я купила бутылку минералки, ноль пять, и быстро выпила ее до дна. У меня дрожали пальцы.

-В другом финале счастливый конец. Проститутка Валя получила письмо от матери из Львова. Мать писала ей, что в Германии умер дедушка и оставил в наследство небольшой домик и собственный магазин. Валя быстро нашла деньги на поездку, подкупила пограничников, добралась до Львова и там сделала себе новый паспорт. Потом поехала в Германию и осталась там жить. Жила, к слову, долго и счастливо. Муж немец, трое детей, Октобэрфест, тушеная капуста с сосисками и все такое.

-А Риэлтор?

-Он тоже получил письмо. Но не от матери, а от одной старой подружки, которая звала его в гости, в Москву. Риэлтор поехал на выходные и встретился с милой, давно забытой женщиной. Ей было около сорока, она развелась и воспитывала девятилетнего сына. Риэлтор влюбился мгновенно, любовь оказалась взаимной, и через полгода они поженились.

Я покачала головой.

-Хороший финал. Милый. И все равно не вижу смысла. Философия есть?

-Есть. Философия в том, что если бы Риэлтор умер, он никогда бы не вспомнил о подружке. И они бы не влюбились, не поженились и не завели бы одного очень важного для истории ребенка.

-Так сразу? Это у вас все рассчитано? Тот мужик в поезде, значит, хотел убить какого-то важного человека, и вы помешали. А сейчас провернули так, чтобы через несколько лет родился очень важный для истории человек? Сильно! Вы книжку "Сто лет тому вперед" читали? Вы не оттуда, случайно? Не из светлого коммунистического будущего?

-Я - нет. - Серьезно ответил дядя Митя.

-А откуда?

-Увы и ах. И вообще, все это сказки. Мир меняется каждое мгновение. Ты моргнула, а на другом конце Земли родилось и умерло целое поколение. Ты поймала снежинку, а в Африке не пошел дождь. Как у Бредбери. Предсказать будущее невозможно.

-Тогда, что вы делаете?

Дядя Митя не ответил. Дядя Митя зашел в метро и купил несколько жетонов. Дядя Митя спустился по эскалатору и сел в вагон.

Потом дядя Митя кашлянул и рассказал историю о том, как в далеком будущем изобрели устройство, способное смоделировать возможные последствия определенных действий пространственно-временного континуума. Простыми словами, объяснил он, эта штуковина выводила и рассчитывала графики жизни всего человечества за много-много лет - как родившихся и живших людей, так и не родившихся, но тех, кто мог гипотетически появиться на свет. Громадная таблица, даже и представить страшно. Но, тем не менее, умное светлое человечество научилось работать с графиками, анализировать их и делать выводы. Иногда верные, иногда - не очень. А потом еще научились и в прошлое летать. Как в фантастических книжках. Умные головы сложили два и два, и пришли к выводу, что полеты во времени и графики человеческих судеб можно как-то использовать. И принялись за дело. Так возник Институт Корректировки Настоящего. Целью Института было за короткий период привести человечество к светлому и безоблачному настоящему. Иными словами - дать каждому человеку персональное, абсолютное счастье путем специальной настройки графика судьбы его предков. Идея казалась заманчивой, но уж очень утопической. Вскоре выяснилось, что изменить всю историю разом невозможно - не хватит средств, времени и сил. Эксперименты с индивидуальной настройкой графиков судьбы ни к чему хорошему не привели. Обученные специалисты отправились во временной отрезок, скажем, первое десятилетие девятнадцатого века, и принялись выстраивать судьбы людей по нужному графику. Понимаешь, что получилось? В одном месте график изменили, но в другом - он изменился сам и повел человеческие судьбы в совершенно другом направлении. Представь ковер, у которого есть одна единственная складка у основания. Ты надавливаешь на эту складку - и под твоей ладонью ковер выпрямляется, но складка смещается вперед, и неизвестно, каким образом она там расположится, станет ли толще, уже, шире, приплюснутей (может, совсем исчезнет). А теперь представь, что чтобы довести складку до другого конца ковра тебе понадобиться миллион хлопков. А ведь в каком состоянии складка придет к финишу неизвестно. Только теоретически... Тогда плюнули на эксперименты и решили исправлять графики только очень значимых для истории людей. Есть такие колоритные персонажи, которые своими поступками способны направить историю в нужное русло. За них-то и взялись. Разработали глобальный план, обучили новых специалистов, заслали их в нужные временные отрезки и указали, что и как делать. Таких специалистов в народе прозвали "случайные знакомые". Знаешь, почему? Бывает так: появляется в твоей жизни совершенно случайный человек. Вы знакомитесь как-то... ненавязчиво... вроде бы и не нужен он тебе, а появляется и становится своим. Вот, например, жила ты лет до девяти-десяти, думала о куклах, о велосипеде, о кино, о книжках каких-нибудь детских - ужастиках, Крапивине, Лукьяненко - и вдруг знакомишься, совершенно случайно, с мальчиком. Он вроде бы и жил тут раньше по соседству, и ты даже что-то о нем слышала, но совершенно не знаешь, кто он такой и откуда взялся. Да и не задумываются об этом в десять лет. И вот вы, значит, знакомитесь, болтаете, играете вместе, а потом начинаете гулять после уроков, и в школу уже вдвоем бегаете, и как-то раз (опять же, совершенно неожиданным образом), он показывает тебе какие-то листики, на которых детским неокрепшим почерком написан рассказик, или даже - стихи. Показывает, стесняясь и краснея, говорит, мол, вот, написал, оцени. А ты в жизни не могла подумать, что рассказы или стихи кто-то может писать. Нет, ты, конечно, знала, что есть писатели и поэты. Они наверняка где-то существуют, в другой вселенной, пишут там свои книги и прямо вот так, в красивой обложке, с картинками, передают вам, детям, почитать. Но чтобы кто-то рядом с тобой вдруг взял и сочинил рассказ? Быть такого не может! А следом шальная мысль - раз он сумел, значит, и я могу! А почему бы и нет? Мир из-за этого не рухнет, человечество не вымрет... И вот уже вечером ты садишься за тетрадь, берешь ручку и что-то пишешь. Что угодно: мысли, идеи, красивые словосочетания. И получается у тебя первый рассказ. А потом пишешь снова и снова, и уже жить без этого не можешь - чтобы не написать в день хотя бы пару строк. Сначала получается плохо, потом лучше, а потом и еще лучше. Ты погружаешься в этот странный мир писателей и поэтов, тебе хорошо в нем. Это твое. А что стало с другом? Он куда-то пропал. Вроде бы и не исчез совсем, но стал реже появляться, разговоры сошли на нет, у него вдруг появилось много каких-то мелких, но таких важных дел... да и писать ему наскучило. И общие темы пропали. В общем, не заладилась дружба, зашла в тупик. Мальчик растворился в воспоминаниях. И образ, и имя, и адрес и даже призрачный намек на то, что в будущем вы сможете найти друг друга "Вконтакте" или в "Одноклассниках". Знаешь почему? Потому что он был твоим случайным знакомым. Тем самым, который знает твою вероятную судьбу. Он не первый в твоей жизни, и не последний. Если ты важный человек... скажем, великий писатель, книги которого перевернут сознания миллионов людей, то будь уверена, что за твоей судьбой приглядывают сотни, тысячи случайных знакомых. Они не дадут тебе сломать руку, когда надо дописать книгу. Они сольют твои наркотики в унитаз, если ты вдруг решишь сама себя уничтожить. Если бы ты была Достоевским, тебе бы подсунули Анну Григорьевну. Если бы ты была Сальвадором Дали, то повстречала бы Галу. Если бы Джоном Ленноном - то твоя тётя сунула бы тебе банжо и научила бы играть негритянские мотивы. Понимаешь? Не тётя Леннона случайный знакомый, а тот, кто передал ей когда-то банжо и дал понять, что оно еще пригодится в жизни... В твоей жизни... Тот мальчик, что натолкнул тебя на мысль о писании книг, вернулся в светлое будущее, взял новое задание и отправился обратно, лепить судьбы других. Или так и остался в том времени и просто поехал на другой конец света, чтобы заняться кем-то еще. Как правило, у случайных знакомых сотни заданий. Некоторые специалисты закреплены в определенном времени. Они начинают работать в одном месяце, переходят в другой, и возвращаются к исходной точке. На их e-mail постоянно сыплется почта с инструкциями, с графиками и расчетами, с описаниями судеб, личностей, точек совпадений, модели светлого будущего. Ведь вся идея в чем? В светлом будущем, если ты еще не забыла. В общем счастье... И эти люди, закрепленные в месяцах бесконечной жизни, работают, согласно плана, стараются подогнать график таким образом, чтобы другие специалисты, в других месяцах, подхватили их работу и повели ее дальше, на сто, двести лет вперед. Мир бесконечен в своем многообразии, и даже в двух месяцах жизни есть столько нетронутых гениальных человеческих судеб, что не хватит и миллиона лет выстроить и провести их все, согласно графикам.

Мы доехали до нужной остановки. Дядя Митя добавил, что все это - сказки. Так не бывает. Светлое будущее и конструкторы прошлого - пьяная теория, которую рассказал ему один знакомый, когда пили водку зимой на даче.

-А вы сами-то знаете, что делаете и для чего? - спросила я. - Или вроде меня, получаете деньги и выполняете то, что скажут?

-Я, может быть, и знаю. Но толку от этого никакого. Поверь на слово.

Набережная Фонтанки встретила нас сумрачными фонарями и блестящим льдом. Мы поднялись на четвертый этаж и выяснили, что СашИванны дома нет. В квартире было темно и тихо.

Дядя Митя стряхнул с плеч снег и сказал:

-Собираем вещи и в путь.

-А как же бабушка?

-Не умрет твоя бабушка. - Буркнул он и потопал по коридору в свою комнату.

Мне собирать было нечего. Я заглянула на кухню, нашла в холодильнике замерзший бутерброд и быстро его съела. Потом вернулась в коридор. Дверь в бабушкину комнату была приоткрыта. Я никогда не отличалась скромностью - осторожно толкнула ее плечом, как бы невзначай, и заглянула внутрь.

Комнатка была крохотной. В углу у окна стояла односпальная кровать, старая, с металлическими ободками. Напротив кровати - стол с маленьким выпуклым телевизором. Многие уже стали забывать, что такие телевизоры вообще существуют.

Я шагнула внутрь. Стены комнаты были сплошь увешаны фотографиями в рамках. Множество фотографий. Черно-белые и цветные. Большие и маленькие. Без подписей и с надписями под рамкой: "1937", "84-й", "конец шестьдесят пятого"... С фотографий смотрели мужчины и женщины - хмурые, веселые, радостные, грустные, задумчивые, со случайно брошенным взглядом или кокетливо подмигивающие. Я не смогла узнать ни одного. Да и могла ли я их знать?.. Прошла вдоль стены, разглядывая удивительные лица людей, превратившихся в чьи-то воспоминания. На столе, около телевизора, стояла еще одна фотография, в рамке и без подписи. Около нее лежали две гвоздики с завядшими цветками. В сумрачном свете они казались черными, превратившимися в горстки пепла - дотронешься, и рассыплются. На фотографии был запечатлен мужчина, в строгом сером костюме. Он стоял, облокотившись о бампер старинной машины, запустив одну руку в карман, а вторую поднял над головой с раскрытой ладонью, будто бы приветствовал фотографа. На голове у мужчины была широкополая шляпа. Он напоминал какого-нибудь американского актера из фильмов про 30-е годы и гангстеров. Если бы не значок "Волги" на автомобиле.

Я повернулась к противоположной стене. Фотографии, фотографии, фотографии... Зачем мы стараемся забрать с собой в настоящее лоскутки прошлого? Кому они нужны - отрывки воспоминаний, которые через много лет превратятся всего лишь в забавный калейдоскоп без смысла и идеи? Мы щелкаем затвором фотоаппарата, словно вырываем кусок из жизни - неуловимое мгновение в котором главное не моргнуть - и очень надеемся, что там, в будущем, после нас, кто-то будет видеть живых людей, существующее время, эмоции... а ведь никому это не нужно. В будущем - равнодушные взгляды историков и ничего больше. Ах, да. Еще клики в интернете по старинным фотографиям, которые будут вставлять в дипломные работы или курсовые, в альбомы вроде: "Так жили в двадцать первом веке" или "Мои самые древние родственники". Никаких эмоций или впечатлений. Уже сейчас не помним то, что снимали двадцать-тридцать лет назад. Отец разглядывал фотографии своих родителей - и не знал, где это было снято. А что они испытывали, становясь перед фотографом? О чем думали? Что собирались сделать? Но этого на фотографиях нет, и быть не может. Потому что фотография - кусочек стерильного прошлого, как цветок, у которого внезапно забрали запах и нежную прелесть цвета...

На аккуратно заправленной кровати лежал газетный сверток, по форме которого было понятно, что внутри - еще одна фотография в рамке. Я вновь вспомнила странный сон и старушку, присевшую на уголок моей кровати, рядом с приснившимся отцом. Интересно, где-то здесь есть и его фотография тоже? С росписью. Что-то о здоровье и счастье в личной жизни. Может быть, это она и есть?..

-СашИванна собирала поэтов. - Сказал дядя Митя.

Он стоял в двери: в руках две сумки, а через живот перекинут ноутбук.

-Все, кто приходил к ней в гости, приносили свои фотографии с автографами. И еще сладости. Здесь не все фото, а только самые-самые. В одной из комнат есть огромный шкаф, забитый альбомами.

-Зачем?

-Я не знаю. Возможно, они хотели оставить кому-то кусочек себя на память. Поэты - странные люди. Как кошки. Ходят сами по себе в четырех измерениях...

-Какой в этом смысл, если СашИванна когда-нибудь все равно умрет, и эти фотографии никому ничего не скажут.

-Может, смысла нет. А, может, и есть. - Отозвался дядя Митя. - В любом случае, невежливо ходить по чужой комнате, пока в ней нет хозяйки. Согласна?

Потом мы вышли из квартиры, заперли дверь - ключи дядя Митя оставил под входным ковриком, напомнив о каких-то дурацких анекдотах из детства - и вновь спустились в метро.

Спустя полчаса мы уже ехали в поезде "Петербург-Новосибирск", вдвоем на все купе.

Дядя Митя затолкал сумки на верхние полки и предложил попить чаю. За окном давно стемнело. Питер прощался с нами снегопадом - мокрые снежные хлопья налипали на окно, а потом мчались прочь, срываемые ветром.

Я все еще размышляла о фотографиях. Черные гвоздики, человек в широкополой шляпе... кто он был для СашИванны? Муж, кавалер, сожитель, любовник? Что он для нее значил в жизни?

Когда дядя Митя принес два стакана чая, уселся напротив и принялся дуть на кипяток, смешно раздувая щеки, я спросила:

-А вы есть на этих фотографиях?

-Я же не поэт.

-Но я ничего о вас не знаю.

-Скажем так, со стихами у меня мало что получалось.

-А если чисто гипотетически предположить, что вы - специалист узкого профиля из будущего и правите человеческие судьбы для обретения всеобщего счастья... то зачем вам СашИванна? И вам, и другим, таким же? Перевалочный пункт?

Дядя Митя шумно хлебнул чаю.

-Чисто гипотетически, - сказал он, - СашИванна могла бы быть вербовщиком. Тем, кто находит в мире людей, способных стать узким специалистом, и завербовать их на эту нелегкую работу. Поэтов, например.

-А разве вы не из будущего?

-Не обязательно. В будущем, знаешь ли, своих дел хватает. Проще найти человека, способного мыслить... не так узко, как все вокруг, обучить его и пустить в оборот. Опять же, если предположить, что все это правда.

-А сознание поэта - гибкое и неоднозначное?

-Гипотетически. - Дядя Митя снова улыбнулся. - Не забывай, пожалуйста, что все это пьяный бред одного из моих знакомых.

-Ага. Вроде тех, что встречали нас на квартире.

Дядя Митя невозмутимо отпил чай. В тишине стал слышен легкий перестук колес, уносящий нас все дальше и дальше на восток.

Не удержалась. Спросила.

-А те люди в Питере... проститутка и риэлтор... они тоже будут счастливы, после наших действий, или счастье где-то дальше - недостижимое и нереальное?

-По-крайней мере, я его никогда не встречал. - Ответил дядя Митя.

После этих слов очень захотелось покурить. Я взяла сигареты и выскользнула в коридор.


12.

В прохладном тамбуре, где завывал под ногами ветер и что-то шумно хлестало по окну - дождь или спустившиеся на землю демоны - я сообразила, что забыла зажигалку.

Следом за мной, но с другого вагона, в тамбур протиснулся парень лет двадцати пяти. Он присел на корточки, закурил, прислонившись затылком к гудящей и ухающей металлической двери.

Я присела рядом.

-Есть зажигалка?

Конечно, у него была. Паренек протянул дрожащий огонек в руке. Прикурила.

-Спасибо.

-Не за что. Ментоловые?

-Ага.

-У меня тоже.

Пауза. Затянулись одновременно, пустили дым двумя струйками гулять по тамбуру. Я покосилась на паренька - волосы взъерошены, лежат как попало, но ногти аккуратно пострижены. Одет неброско, со вкусом. На ногах - белые кроссовки. Похож на современного рокера, вернее на того, кто считает себя рокером, но играет какой-то непонятный синтез гитарных мелодий, скрипок и визгливых девичьих слезодавильных стихотворений. Пальцы у паренька тонкие - музыкальные.

-На гитаре играешь?

-Немного.

-Музыкант?

-Нет. Просто, для развлечения. Пять лет назад подарили электрогитару с усилком. А я подумал - зачем она будет в углу стоять? Разучил несколько мелодий. Теперь наигрываю по настроению.

-Что за мелодии?

Парень назвал. Все - из старого харда. Металлика, Ганз энд Роузес, Скорпионс...

-Уважаю. - Сказала я.

-Ага.

Несколько секунд молчали. Потом одновременно улыбнулись. Так иногда случается - я и забыла...

-Костя! - сказал он, протягивая руку.

-Рита.

-Красивое имя. Полное - Маргарита? Я знал одну девушку, которую звали Весна. Вот так, запросто. Она была веселая, жизнерадостная, всегда улыбалась... Маргариты тоже такие, я уверен!

Бывает.

-А Константин - это ужасное имя. - Продолжил он. - Язык сломаешь, пока представишься. Я себе переделал в паспорте, и теперь просто Костя. Так лучше.

-Не врешь?

-А следовало бы?

Я пожала плечами.

-А паспорт покажешь?

-Как заглянешь ко мне, так и покажу,

-Ты из какого вагона?

-Из шестого. Недалеко ресторан, между прочим. Пойдем, перекусим?

Я замялась. Сигарета внезапно закончилась - хотелось тут же закурить следующую.

-Один едешь? - спросила.

-Ага.

-В Новосибирск?

-Да. На пару дней. Маму похоронить.

-Извини.

-Ничего страшного. Я ее никогда не видел. Сколько себя помню - жил в детдоме. Потом, когда подрос, один умник решил написать обо мне в "Жди меня", журналисты отыскали мать и решили организовать встречу. А я как раз собирался поступать в университет. Тут два варианта: либо еду в Москву на съемки и забиваю на учебу, либо стараюсь поступить.

-И ты?

-И я поступил. На архитектора. Понимаешь, из детдома поступить легче, льготы и все такое, но второго шанса никто и никогда не дает. Пропустил экзамен, скажут, зажрался мальчик, и потом хоть объясняй про маму, хоть не объясняй...

-А что мама?

-Она тоже не приехала. Она... ну... пила много. Каким образом ее занесло в Новосибирск, я не знаю. Ей деньги чуть ли не вся местная редакция Первого собирала, а она проехала полдня и на какой-то остановке сошла. Так и потерялась.

-Но зато ты узнал, какая у тебя мать.

-Ага. На третьем курсе она мне позвонила. Просила приехать. У нее был перелом бедра, упала с лестницы. Я пока собирался, она умерла. Теперь уже нет повода откладывать поездку, правда?

Я посмотрела в его глаза и увидела в них надежду на то, что он прав. Наверное, сложно заставить себя думать, что ты не виноват ни в чьей смерти. Вот они - настоящие судьбы, а не графики из далекого будущего, переписывающие человеческую жизнь.

-Твой приезд ничего бы не изменил. - Сказала я неуклюже.

Костя кивнул, поднялся с корточек.

-Ресторан?

-Жди меня там, хорошо?

Я вернулась в купе. Дядя Митя лежал на койке, подперев живот раскрытым ноутбуком. Лицо его было освещено бледным светом таинственных посланий из будущего. На столе стояли бутылки с пивом. Одна была пуста, три ожидали своей очереди.

-Я в ресторан. - Буркнула, роясь в нагрудном кармане куртки, ища кредитку. - Если что - направо по коридору и до бесконечности.

Дядя Митя и ухом не повел: кликал мышкой и щурился.

Через пять минут я была в ресторане. Костя ждал за пустым столиком.

-Вино и салат. - Сообщил он, когда я подсела.

-Что?

-В заказе. Не бойся. Джентльмен платит,

Я вытянула шею, словно искала вокруг того самого джентльмена:

-А не перевелись еще они?..

Костя смущенно заулыбался. Проклятая привычка держать себя с людьми на расстоянии... особенно в последнее время. Надо бы с ней распрощаться.

-Шучу, Кость, не бери в голову. Я такая... злая в последнее время. Едкая. Сама не знаю, зачем это сейчас говорю.

Достала сигарету. Повертела в пальцах. Костя не закуривал.

-А ты тоже в Новосибирск? Дела или...

-Наверное, дела. Не уверена. Я с одним знакомым человеком еду. У него работа, а я - за компанию.

-Родственник?

-Почву прощупываешь?

Черт дери мой язык! Костя смутился. Я все же закурила.

-Не родственник, но хороший знакомый отца. У меня папа умер несколько дней назад. Решила развеяться... по стране поездить. Людей посмотреть, так сказать.

-И себя показать?

-Лучше и не скажешь.

-А что с папой случилось?

Я рассказала. Не сдерживаясь. Костик ерошил волосы, слушал внимательно и не перебивал. Мне и не хотелось, чтобы он что-то говорил. Мне надо было, чтобы кто-то выслушал. Наверное, так. Друзья, оставшиеся в Снежногорске, мои редкие знакомые, которым было не все равно, приходили за день до похорон - курили, выпивали, сливались в единую безликую массу, которая вставляла через слово сочувственное "Понимаю", но на деле не понимали ничего. А я тихо злилась, потому что моей горечи некуда было вылиться. Назревал в душе черный гнойник, готовый скоро лопнуть.

И, вот сейчас, кажется.

Я рассказала о том, как любила отца. Рассказала ломаными, неправильными словами, хромыми примерами и лишними воспоминаниями. Но по-другому просто не могла.

Я рассказала о своей жизни в Снежногорске. О походах в сопки. О рыбалке. О путешествиях, о том, что жизнь была тесно переплетена с жизнью отца. И без него стала - нежизнь.

Я рассказала о мире, в котором любовь дочери к отцу - это не что-то извращенное и низкое, а, наоборот, чистое и глубокое чувство, которому все нормальные люди только завидовали бы.

Я очень надеялась, что Костя не скажет занудное: "Понимаю". Хотя Костя, наверное, кое-что понимал. Но он, слава богу, промолчал. И долго молчал, даже когда у меня иссякли слова.

Так и сидели в тишине, пока не принесли вино и салаты.

Салаты были вялыми, со сморщенными маслинками и скукожившимися дольками помидоров. Костя ковырнул вилкой кубик сыра, понюхал.

-А что ты ожидал от вагона-ресторана? - спросила я.

-Понимания. - Вздохнул Костя. - Вина?

К вину мы тоже принюхались, но тут я не разбиралась, а Костик сообщил, что пить можно.

Выпили, после чего я пару секунд смотрела на тарелку салата, разглядывала, прикидывала в уме шансы не отравиться и не умереть в поезде, и все же рискнула. Выглядел он вяло, а на вкус был ничего. Капустный лист захрустел на зубах. Костя оживился и тоже закусил. Джентльмен вялых салатов.

-Я вообще-то действительно почву прощупываю. - Сказал он. - Верю в случайные совпадения.

-Например?

-Как-то же это случилось, что у нас умерли родители и мы оказались вдруг на одном поезде, да еще и встретились.

-Ты еще скажи - судьба. Я в нее не верю, извини.

-Почему?

-Не было возможности проверить. Что не сделаешь, говорят - судьба. А как же тогда - не судьба? Где та развилка, на которой можно осознанно свернуть, чтобы точно и определенно сказать: "Вот здесь судьба, а вот здесь - нет. И я хочу именно чтобы "нет"". Не бывает такого. Даже когда есть иллюзорность выбора - на самом деле существует всего один путь, и уже никогда не свернешь и не выберешь.

-Может, в иллюзорности и есть выбор? - пробормотал Костя. - Ты думаешь, что ничего изменить нельзя, а на самом деле твой выбор - это и есть развилка. Есть один выбор, а есть другой. Или даже еще несколько путей. Но ты выбираешь один - и идешь дальше по нему.

-Если тебя на этом пути сбивает машина, то все вокруг говорят: "Значит, такова судьба". А если брак не сложился, то другой довод: "Не судьба". И где тогда выбор? Где развилка?

-Ты фаталистка.

-Я реалистка, Кость. Есть жизнь, и ее надо как-то жить. Можно плохо, можно хорошо. Но обязательно - как-то.

-И причем здесь судьба или случайность?

Я налила еще вина. Отпила.

-А притом. Нет таких вещей. Есть только жизнь. То, что мы тут оказались вдвоем - это не случай, а наши с тобой действия. Сами жили - сами привели. Никаких сверхъестественных вещей...

Сказала - и осеклась. Вспомнила дядю Митю.

-Ты будто оливкой подавилась. - Произнес Костя.

-Почти. Слушай, так не хочется развивать эту тему. Давай лучше о знакомстве. Ты же почву прощупываешь. Так прощупывай, не стесняйся. Что тебе еще рассказать?

Костик на секунду опешил.

-Мне двадцать семь. Работала в художке, и подрабатывала художником-дизайнером. Оформляла всевозможные рестораны, кафешки. Пару раз рисовала на заказ портреты умерших, на надгробия. Та еще работенка. Курю и пью, как видишь. Вредных привычек, помимо этих, множество. Недавно хотела покончить жизнь самоубийством. - Я перешла на шепот и страшно выпучила глаза. - Хотела утопиться в ванной. И еще таблеток наглоталась. Очень красивое, должно быть, самоубийство. Как в фильмах.

-Я тоже один раз вены резал. - Сказал Костя. - В детдоме. Достали.

-Кто?

-Люди, кто же еще? Есть такая категория людей, которая любит делать жизнь других невыносимой и даже получает от этого удовольствие. В детдомах их много.

-Их везде сейчас много... таких. И что же остановило?

-Вытащили. Я заперся в душе, включил теплую воду, чтобы сосуды расширились. Постоял немного. Потом полоснул - не поперек, а вдоль, разрезал почти до локтя правую руку и немного левой. А потом... не помню. Только помню, что сидел голым задом на кафельном полу. Сверху горячие струи воды, а снизу - холодный кафель. Непередаваемые ощущения. А очнулся уже в больнице. Кто вытащил - не знаю. Кому вообще понадобилось залезать в душ в полпервого ночи? У нас после отбоя туда никто не суется.

Костя положил на стол правую руку и закатал рукав. От ладони и до локтя белел тонкий шрам - почти идеально ровный.

-А у меня шрамов нет. - Сообщила я. - От таблеток шрамы разве что на желудке.

Костя наполнил бокал вином, поднял, сказал:

-Тогда непременно надо выпить за то, что живы. Я считаю, что раз выжили, значит кому-то это нужно.

Я вновь вспомнила о дяде Мите. Заставила себя улыбнуться. Совпадения? Судьба, в которую я не верю? Надо непременно напиться - иначе сама себя похороню под грудой ненужных мыслей.

-Давай просто выпьем. Без тостов. Не люблю их.

Костя пожал плечами. Как хочешь.

Выпили. Я наполнила снова - и сделала пару глотков вдогонку. Вино обожгло горло.

И вот совсем скоро наступит опьянение. А за ним полночь - и семь дней со дня смерти отца. Так почему бы не начать именно сейчас?

-Хочу напиться. - Призналась честно. - Настроение такое, понимаешь?

Костя кивнул. Понимает.

Бутылка быстро закончилась, а я обнаружила, что мне совершенно точно есть, что рассказать Косте.

Я говорила, что мне до смерти надоела жизнь в крохотном городке, где даже кладбище можно пройти поперек за три минуты. И большие города, вроде Питера или Москвы, отталкивают меня, понимаешь? Нет в них жизни, а есть существование. А где тогда жизнь? Как ее искать? Как вообще измерить, отделить, вырвать из контекста? Понимаешь, Костик, так хочется верить в сказку про высокие цели, которые толкают куда-то вперед, заставляют чего-то добиваться, ломать преграды и стереотипы. Поверить легко - выполнить сложно. Потому что одно налезает на другое, потому что между жизнью и существованием можно поставить знак равенства, и никогда не поймешь, где же ошибся и ступил не туда... Заказали еще бутылку. Начали пить. Сигарета - с третьей попытки. Понимаешь, в чем суть? Вот, движемся мы в Новосибирск, несемся в темноте, живые, счастливые, настоящие. И это тоже жизнь. Хоть и бессмысленная. Не задумываемся ведь, что наши мысли, действия, планы - все вылетает в трубу, потому что мы едем - а сделать ничего не можем. И это уже существование. Паразитизм. Ненужный отсчет времени. А что можно сделать в поезде? Только пить. Прожигать жизнь. Продлевать существование. Как будто сплели кокон, но бабочками нам не быть. Такая вот ресторанная философия.

А Костик возражал, что, мол, в каждом движении есть своя цель. Главное, Рит, это то, что ты понимаешь разницу между жизнью и существованием. Мысль определяет многое. Мысль - это твои дальнейшие действия. И ты, Рит, пьешь вино и куришь не просто так. Ты толкаешь собственные мысли вперед. Распутываешь клубок. И получившуюся нить используешь позже. Может быть, через сто лет - но используешь. Это не кокон, а катушка с нитками. Надо уметь ее распутать - и тогда все получится.

Я возражала. Что бы уметь - нужно учиться. А где они, учителя? Нет таких.

А Костик отвечал, что учитель один - жизнь. А от тебя, Рит, всего-то и требуется, чтобы не стоять на месте. Двигаться. Мыслить. Планировать.

Какое верное слово - планировать,

А затем наступил момент, когда мы оказались в тамбуре. Здесь было прохладно и хорошо. С Костиком почему-то вообще было хорошо. Непривычно.

Он спросил, вглядываясь в ночь сквозь мутное окно:

-Дашь номер? Чтобы не потерялись.

-У меня нет телефона.

-Тогда, запиши мой.

-Я запомню. - Пообещала, и добавила. - Записать не на чем.

-Тогда, на. - Костик выудил из кармана сотовый телефон и протянул мне. - Подарок. Только симку не меняй. Я куплю новый, позвоню.

-Ты с ума сошел?

-Держи. Я давно собирался покупать. Архитекторы много зарабатывают, честное слово.

Телефон действительно был не новый: царапанная раскладушка с черно-белым экраном.

Наверное, я была слишком пьяна, чтобы отказаться.

Костя взял меня за руку, вложил телефон в ладонь. Руку не отпускал. Гладил пальцами мои пальцы. А я боялась посмотреть на него, разглядывала пол и носки собственных сапожек.

-Будет обидно, если ты исчезнешь. - Сказал он внезапно.

Я вздрогнула. Высвободила руку, опустила телефон в карман.

-Давай. На сегодня. Закончим.

-Давай. - Легко согласился он. - Хочешь чаю, на сон грядущий?

Очень мило пить чай в таком состоянии?

-Секунду... Телефон уберу...

Дядя Митя уже спал. Я неловко, пьяно положила сотовый в "кармашек" на верхней полке и вышла в коридор. Почему-то я не думала о том, что Костя может увидеть, в каком купе я еду. Но Костика рядом не было. Он ждал меня в ресторане, успев заказать две чашки горячего крепкого чая.

Мы сидели, пили чай в надвигающейся ночи, молчали, и, кажется, оба понимали, что это очень хорошая ночь. Почти идеальная.


13.

После вина пришла головная боль. Я ворочалась до обеда, потом свесилась с верхней полки и попросила холодной воды. В горле пересохло.

Дядя Митя сидел у окна и пялился в ноутбук. Дядя Митя был в майке и шортах. Дядя Митя улыбался.

-Пиво, и только пиво. - Сообщил он. - Живое, натуральное и обязательно охлажденное. Вино, водка, текилла, махито и другая разнообразная дрянь высушивают мозг и делают из него сухарик.

-Не травите душу. - Попросила я.

В горле скребли кошки.

Дядя Митя прочитал короткую лекцию о вреде чрезмерного употребления алкоголя, после чего вышел и вернулся с бутылкой холодной минералки. Это было чудесно. Я пила, в надежде лопнуть, а потом снова уснула.

Проснулась под вечер, на какой-то шумной остановке. Дяди Мити не было. За окном темнело, и горели бледные фонари. В пятнах света мелькали пассажиры, торгаши, попрошайки. Кружился легкий снежок.

В сетчатом "кармашке" на стене завибрировал телефон.

Я торопливо схватила его и прижала к уху.

-Алло?

-Привет. - Сказал в трубку Костя. - Спишь что ли? Я телефон приобрел. Это мой номер. Сохрани, пожалуйста.

Я свесилась, оглядывая купе, на случай, если дядя Митя притаился где-нибудь в неприметном углу.

-Кость, привет. Не могу сейчас разговаривать. Давай, я сама позвоню.

-Когда?

-Когда-нибудь... в Новосибирске. Идет? Честно, позвоню.

Это самое "честно" прозвучало глупо и фальшиво. Даже я понимала.

Костик помолчал. Потом сказал:

-Хорошо. Я буду ждать, - и положил трубку.

На всякий случай я выключила телефон и убрала его поглубже в "кармашек". Спустилась вниз, села у окна, подперев тяжелую голову рукой. Недопитая бутылка минералки не радовала. Хотелось поймать собственное отражение в бликах света и сказать: "Ну, ты и дура!", и еще: "Ведешь себя, как свинья!". Но я старательно отводила взгляд, изучая заснеженную платформу,

Надо было прогуляться. Обязательно.

Быстро оделась и выскочила на улицу. Проводник осторожно тронул за локоть:

-Через десять минут едем.

-Отлично. - Пошла к первому киоску, что попался на глаза.

Снег под ногами поскрипывал. Нос и щеки замерзли от первого же порыва морозного ветра. Из далекой темноты подмигивали окна многоэтажных домов. Я купила пирожок с картошкой и кофе в пластиковом стаканчике, и торопливо все съела. Холодный воздух и кофе (хоть и отвратительный) привел в чувство. Мягкая горячая картошка обожгла нёбо.

Захотелось опоздать на поезд и никуда больше не ехать. Вот взять, и пойти сейчас в темноту, в ночь, за киоски, в сторону многоэтажек. Выйду с вокзала и пойду, куда глаза глядят - по расчищенным от снега тротуарам, мимо сугробов и заснеженных деревьев. Куда-нибудь. Подальше от всего, что произошло со мной за прошедшую неделю.

Нащупала в кармане кредитку, вынула ее на свет. Разве в деньгах счастье? Ясное дело, что не в деньгах. Тогда в чем? Что меня держит?..

-Это все похмелье. - Сказал дядя Митя.

Он возник рядом, с пирожком в одной руке и банкой пива в другой. Белая борода его становилась все гуще.

-Я что-то вслух сказала?

-Ага. Вслух. Тяжелые мысли - это из-за плохого винища. Хочешь, я тебе кефира куплю?

-Сама справлюсь.

Дядя Мита откусил пирожок, запил пивом, и долго жевал, поглядывая куда-то поверх моей головы.

Я терпеливо переминалась с ноги на ногу.

-Вы за мной следите?

-Нет. Просто так вышло. Пирожок с картошкой, вот, искал. Горячий чтоб.

-И как? Горячий?

-Ага. Рит, пойдем, кефира купим.

Я потопталась еще немного и кивнула. Проклятое похмелье.

Мы купили две бутылки кефира и вернулись в купе как раз тогда, когда поезд мягко тронулся с места. Я скинула куртку и устроилась у окна, потягивая кефир. Действительно, стало лучше.

-В древнем Риме страдающим от похмелья людям рубили головы. Чтоб не мешали жить и радоваться. Оттуда же пошла старая поговорка про средство от головной боли. - Сказал дядя Митя.

-Царство всеобщего веселья. - Пробормотала я. - Как в вашем будущем. Все веселые и счастливые, а тут у нас, в прошлом, рубите головы каждому, кто не хочет.

-Да, рубим. А что делать? Для всеобщего счастья полезно, знаешь ли. Лес тоже вырубают, чтоб остальным деревьям хорошо жилось.

За окном стало совсем темно. Сначала закончился город, потом исчезли фонари. Мне показалось, что наконец-то наступил конец света.

-А если всех вдруг вырубите? Заиграетесь и не заметите, как не останется никого, кто бы мог сделать вас счастливыми?

Дядя Митя посмотрел на меня мягко, как на ребенка, задающего глупые вопросы.

-Если предположить, что все это правда. - Сказал он. - То мы никого не вырубаем. Мы исправляем прошлое, чтобы было лучше в будущем. Это же просто. Разве тебе никогда не хотелось вернуться обратно и что-нибудь исправить?

-Хотелось. Но это невозможно.

-Судьба?

Я помолчала, вспомнив вчерашний разговор с Костей. Пробормотала:

-Нет никакой судьбы. Есть какие-то вещи, которые изменить невозможно. Жизнь сама возьмет свое. А если изменишь - вывернет так, что мало не покажется.

-Например?

-Я думаю, что если человеку суждено умереть, то он все равно умрет. Хоть возвращайся в прошлое, чтобы его спасти, хоть нет. А примеров быть не может. Потому что если кто-то сейчас что-то исправит, то в будущем это будет восприниматься как данность. Но вот если убили человека, а потом кто-нибудь прилетел из будущего и его спас, то этот человек все равно рано или поздно умрет не своей смертью.

-Я же и говорю - судьба.

-Нет, не судьба! - вскипела я. - Судьба - это другое. Это символ, глупое слово, значение которого никто не понимает, но все им прикрываются.

-Как жопа, только наоборот. - Подсказал дядя Митя с улыбкой. - Жопа есть, а слова нет.

-Дело не в слове, а в том, что происходит. Вот ты избил человека в поезде - и это уже произошло. Мы знаем это, и другого просто нет. Если ты вернешься в прошлое и сделаешь что-то совсем другое, то для всех вокруг тоже наступит это самое "другое". И человек в поезде не будет избитым и связанным. И мы никогда не узнаем, что он мог бы быть избит. Хотя... жизнь поймает его и покалечит.

-И тогда все скажут: "Вот у человека какая судьба". - Подхватил дядя Митя.

Я устала объяснять, допила кефир и забралась на верхнюю полку. Уже оттуда произнесла:

-Вы сами когда-нибудь это поймете. Нет смысла в том, чтобы возвращаться в прошлое и изменять людские жизни. Мертвого вы не воскресите, а живые сами по себе.

-Может быть, ты права. Главное, не заводись. Есть еще вторая бутылка кефира.

На это я не ответила. Затихла, поглядывая в черноту окна, разрываемую изредка всполохами мелькающих фонарей.

Дядя Митя забрался на полку с ногами и положил ноутбук на живот.

-С кем вчера познакомилась? - спросил он, как ни в чем не бывало.

-С мальчиком.

-Ты с ними поосторожнее. С мальчиками-то.

-Боитесь, что уведут?

-Боюсь, что наломаешь дров.

-А вы их потом порубите, чтоб остальные деревья выжили.

-Но ты, же об этом не узнаешь. Жизнь пойдет своим чередом.

-Шутите. - Пробормотала я. - Дошутитесь.

-Хватит злиться, Рит. Ей богу, как маленькая. Мне твое похмелье уже поперек горла. Больше напиваться не дам.

-А я сегодня еще планировала. Семь дней у папы...

-Даже и не думай.

-Я и не буду. Я только планировала. Можно, вы меня больше сегодня трогать не будете, а я полежу здесь тихонько.

-Дело твое. - Отозвался дядя Митя и затих.

Я уткнулась подбородком в щетинистую мягкую подушку, разглядывала отраженье в окне и размышляла о том, как по-свински поступила с Костиком. Надо бы позвонить ему и извиниться. И назначить встречу. Что такого - если я выпью пару чашек кофе с молодым человеком? Вот только будет ли время на эту пару чашек?.. Что-то прогрохотало мимо, в темноте - громадный черный грузовой поезд. Просигналил так громко, что я вздрогнула. Слезла с полки. Дядя Митя хитро прищурился из-за монитора.

-Прогуляюсь до ресторана. - Сказала я.

-За минералкой?

-Кофе выпью.

-И правильно. После того стаканчика на остановке хочется прополоскать горло.

Оставив дядю Митю в одиночестве, я пошла в ресторан. В нем было полно людей. Кто-то отмечал день рождения. Люди звенели бокалами, веселились, шумно и пьяно горланили тосты. Слышались обрывки неумелых стихотворений.

Свободных столиков не было, Я примостилась напротив лысоватого мужчины, кушающего яичницу с сосисками. Он был не против, только попросил не курить.

И зачем, спрашивается, приперлась? Огляделась по сторонам. Кости, конечно же, не было. А я даже не знаю, в каком он купе. Шестой вагон - это помню. Сотовый... остался в "кармашке".

И сама же себя одернула.

За соседним столиком открыли шампанское. С громким хлопком взметнулась под потолок пробка. Компания молодежи шумно загудела и зааплодировала.

-Девушка, присоединяйтесь! - кричал кто-то и трогал меня за плечо.

Я лениво полуобернулась. Нет. Не хотелось окунаться в чужое веселье. Особенно сейчас.

Мужчина доел яичницу, вымакал растекшийся желток куском хлеба, проглотил сосиску и ушел. Я начала подумывать о том, чтобы закурить. Вдруг, я не найду зажигалки, и тут появится Костик и предложит свою. Мы объединимся бледным огоньком из пластмассовой безделушки, и снова будем долго разговаривать ни о чем.

За столик кто-то сел. Я подняла взгляд и поперхнулась.

Папа брезгливо отодвигал грязную тарелку из-под яичницы в сторону.

-Привет. - Сказал он таким тоном, будто ехал со мной в поезде с самого Снежногорска. - Можешь курить, не стесняйся.

-Я и не стеснялась. - Выдавила. - Ты откуда?.. Зачем?..

-Пришел узнать про твоего молодого человека. - Сказал папа.

-Он не мой.

-Брось, ежик. Ты всегда рассказывала мне про новых знакомых.

Папа был одет в темную рубашку с длинными рукавами. Из нагрудного кармана торчал уголок платка. Я огляделась по сторонам. Люди вокруг веселились, отмечали день рождения, шумно выпивали, открывали еще шампанского...

-Это мне снится? - спросила.

Папа пожал плечами.

-А разве важно? Разве это помешает делиться всеми новостями?

Это было правдой. Я всегда рассказывала папе о новых знакомствах. Конечно, когда думала, что отношения более-менее серьезные. Папа не давал советов, он просто внимательно выслушивал и задавал вопросы.

У него были пронзительные голубые глаза. Как в жизни.

И совсем не старый. Сорок пять лет - не возраст для мужчины.

-Ищешь кого-то, похожего на меня? - спросил папа.

Я фыркнула:

-Никого не ищу. Они сами находятся, ты же знаешь. - Взяла зажигалку, прикурила.

Папа усмехнулся.

-Какой-то мальчик из детдома. Архитектор. Я даже не знаю, учится еще или уже закончил. Вроде, хороший.

-Моложе тебя?

-А я спрашивала? Скажешь тоже.

Уставилась в окно. В отражении папы не было. Только пьяная компания: креветки, поздравления, подарки...

-Он хороший. - Сказала тихо, не поворачивая головы. - Какой-то... я не знаю. Чувствую себя дурой.

-Почему?

-Потому что боюсь завязывать отношения. Пока я с дядей Митей... он сказал, что я не могу ни с кем связываться. Понимаешь?

-А разве тебя это останавливало?

-Раньше - нет. Сейчас... не уверена. Тут что-то большее, чем просто устные договоренности. Я, понимаешь, как будто хочу прожить этот год до конца с дядей Митей. Мне хочется узнать, чем все закончится. Его работа, его путешествие, странности все эти...

-И ты собираешься променять отношения с молодым человеком на странности?

Я посмотрела на папу. Он был серьезен.

-Наверняка будут еще молодые человеки. - Пробормотала я с надеждой. - Будут же, а?

-Это тебе решать. Я бы не был так уверен. Жизнь, вон какая штука. Вышел на улицу - и не вернулся. Всякое бывает.

-Пап, не надо так...

-Я не вмешиваюсь. Мне просто интересно. Ты же знаешь.

-Знаю. - Вздохнула я. - И поэтому терпеть не могу, когда ты так на меня смотришь. Что я неправильно делаю? Куда мне идти дальше? Ты же наверняка не знаешь ответов. Смерть не дает ответы, это правда. А мне бы так хотелось поболтать с тобой, с настоящим. Ты бы помог, подсказал. Ты всегда подсказываешь правильно.

-Я и есть настоящий. - Напомнил папа.

-Ага.

Я задумчиво повертела в руках сигарету. Курить не хотелось совсем. Кончик сигареты тлел алым.

-Девушка! - закричал кто-то у самого уха, брызнув неудержимым смехом. - Девушка, ну почему вы одна сидите? Присоединяйтесь!

Я вздрогнула. Пьяный паренек в расстегнутой рубашке с бутылкой шампанского в руке улыбался, протягивал потную ладонь.

-Нет... спасибо.

Повернулась. Папы уже не было.

А потом и вовсе проснулась на верхней полке купе, носом в подушке, на животе, головой к окну. Кто-то подсел к нам, пока я спала. Ворочался внизу, сипло похрапывая.

Я перевернулась на спину, положила руки под голову. Сердце стучало в ушах. Мелькали фонари. Поезд мчался сквозь снег и пустоту, к городу Новосибирску.


Под Новосибирском

14.

Дядя Митя начал нервничать за полчаса до прибытия поезда.

-Медленно едем! - бормотал он, раздавливая ладонью коричневую скорлупу вареного яйца. - Как-то все в этой стране... непредсказуемо.

Мы действительно опаздывали, почти на сорок минут.

-У вас же все подсчитано...

Дядя Митя покосился хмуро и ткнул острый кончик очищенного яйца в солонку.

-Все, да не все. - Сообщил он.

Мы сидели в вагоне-ресторане и завтракали. С утра ресторан будто вымер. Даже официантки походили на зомби - двигались вяло, лениво, смахивали пыль небрежным движением руки. В воздухе все еще витал кислый запах шампанского. Хотя, мне это могло и показаться.

Я пила чай с лимоном и ела круасан. Кажется, его купили в одном из киосков на бесконечных остановках, пару дней назад, или у меня просто настроение неподходящее.

-То есть, в Новосибирск мы ненадолго? - уточнила я.

-Несколько часов, а потом на юг, загорать.

-В середине января? Ну-ну.

-Здесь минус девять. В Краснодаре - плюс 12 и безоблачно. Загорим, как миленькие.

Дядя Митя покосился на окно, за которым проплывал заснеженный пригород. По случаю прибытия, поезд ехал медленно, иногда тормозил, встряхиваясь, будто проснувшийся внезапно щенок.

-И на юге спокойнее. - Пробормотал дядя Митя. - На юге солнышко, дешевое пиво, мало проблем, люди ленивые и беззаботные. Все у них есть, никуда они не стремятся. Проблемы у людей от того, что они всего всегда хотят. Квартиру комфортную им подавай, денег побольше, машину побыстрее. Не было бы ничего, жили бы нормально и счастливо.

-Тут вы не удивили.

-Ну, у кого-то же все есть? - дядя Митя откупорил бутылку пива "Невское" и отпил из горлышка. - Кто-то же ни в чем не нуждается?

-И имя ему - Бог. - Брякнула я.

Дядя Митя прищурился.

-Может быть. - Сказал он. - Хотя и у него не все ладно, раз пообещал людям, что будет о них заботиться, грехи их замаливать и все такое. Просто так, без причины, он бы никому ни за что не помогал.

-Загнули вы с утра. Может, у Бога совесть есть. Настоящая, не гипертрофированная всевозможными обстоятельствами. Он как меценат. У него все есть - вот он и помогает людям. Даже не снисходительно, а просто так, забавы ради.

-Думаешь, он вообще помогает? - спросил дядя Митя.

-Почему бы и нет? Люди же молятся.

-Я тоже на аккумуляторную батарейку ноутбука молюсь. А она все равно садится, зараза.

-А вы не молитесь, а зарядку вставьте. И все будет отлично.

-Вот и я о том же.

Дядя Митя подмигнул, и в три глотка опустошил бутылку. Тут и подъехали.

Поезд притормозил, встряхнулся в последний раз и затих.


В Новосибирске было сухо, морозно и солнечно, как в стихотворении Пушкина, но только без финального "день чудесный". Морозец кусал за щеки и щипал кончик носа. Бледное солнце висело низко на безоблачном голубом небе, но не грело, будто издевалось.

Мы долго выбирались из общей суматохи и толчеи, пересекли платформу и вынырнули через арку на привокзальную площадь. Дядя Митя направился к стайке таксистов, похожих на воробьев, я же вынула пачку сигарет. Курить не хотелось, но привычка осталась. Выудила сигарету, помяла ее в пальцах. Дядя Митя договаривался о цене с розовощеким водителем в огромной рыжей шапке. Судя по всему, ехать придется куда-то за город, и водитель требовал двойную оплату, потому что назад добираться порожняком. Дядя Митя собирался заплатить за один конец, и еще немного доплатить за то, чтобы водитель подождал полчаса. Если мы с дядей Митей вернемся, то заплатим и за обратную дорогу.

А разве можем не вернуться?

Разговор пошел по кругу, водитель упрямился. Появились другие водители, предлагающие собственную цену. Дядя Митя ткнул пальцем, видимо, наугад, и помахал мне рукой. Ехать выпало на вишневой "шестерке", за рулем которой расположился моложавый мужчинка лет под сорок, в расстегнутой куртке, тельняшке и с седеющими волосами.

-Витек просто жмот! - говорил мужчинка, заводя мотор. - А я всегда говорю, что людям надо помогать! Иначе никак! Человек человеку не поможет - будет всем несчастье. Так и происходит сейчас. Мир катится в бездну!

-А у нас время поджимает. - Мягко сказал дядя Митя. - Поэтому, если будешь мчать во весь дух, накину пару сотенок на бензин. Идет?

-А на штрафы накинешь? - спросил мужчинка, озорно поглядывая на нас в зеркальце заднего вида. - У нас менты - звери.

-Верю, - согласился дядя Митя.

-Витьку лишь бы деньги. - Продолжил мужчинка, - Совести нет. Поэтому и зарабатывает мало. Его все жалеют, потому что сын маленький. Но характер скверный у человека.

В салоне пахло одеколоном. На зеркальце заднего вида болтался деревянный крестик. Пара иконок была приклеена в углу стекла, со стороны водителя.

Автомобиль выехал из вокзала и почти сразу же встал в пробку.

-Я о том говорю, что людей надо любить! - сказал мужчинка. - Иначе, как жить? Скатимся до уровня зверей, и все! Я в одной газете читал, что в Москве создали общество защиты людей. Как Гринпис. Стало быть, люди всех вокруг защищают. На лицах только улыбки, никаких матерных слов, никакого алкоголя, сигарет, наркотиков. О детях заботятся особо. Думаю, что это секта. Просто так не бывает.

-Наверное, люди, которых они защитили, деньги платят. - Сказала я.

Дядя Митя вытащил ноутбук, включил его, и пока тот загружался, взволнованно барабанил пальцами по панельке.

-Что происходит? - шепотом спросила я.

На экране ноутбука расцвел большой алый бутон, потом россыпью появились ярлыки и иконки. На панели задач замигали разом несколько сообщений. Вспыхнул Skype.

-Опаздываем. - Буркнул дядя Митя. - Товарищ, а пробку объехать можно?

Я снова покосилась на ноутбук. Дядя Митя открыл карту пробок города и начал что-то скрупулезно изучать.

-Сейчас срежем. - Пообещал водитель и добавил многозначительно. - Час пик!

Мы действительно срезали - по хмурой наводке дяди Мити. Я предпочитала помалкивать. Узкими улочками, двориками, разбитыми тропками выехали, наконец, на свободную трассу.

-И поэтому с Витьком никто не дружит... - говорил мужчинка. - Потому что захотел он, это, сто рублей, а не сто друзей.

-А разве сто рублей - это плохо? - спросил дядя Митя, не поднимая головы.

-Хорошо. - Отозвался мужчинка. - Еще как хорошо. На сто рублей сейчас можно три-четыре булки хлеба купить. Или сгущенку. Много банок сгущенки. - Видимо, где-то в глубине души у мужчинки таилась тяга к сладкому. - Но ведь с друзьями лучше. Друзья могут прийти в гости...

-С хлебом и сгущенкой. - Добавил дядя Митя.

-Именно. - Не уловил сарказма мужчинка. - Именно с хлебом и сгущенкой. И еще с пивом, шашлыками, музыкой какой-нибудь хорошей. С друзьями можно пообщаться, весело провести время.

-А без друзей, стало быть, хорошо провести время нельзя.

-Почему же? Тоже можно. Но... по-другому. Хуже. Человек, понимаете, нуждается в друзьях. Нуждается в том, чтобы рядом кто-то был.

-И приносил сгущенку.

-Что же вы заладили со своей сгущенкой? Сгущенка - это метафора. Образ помощи ближнему! Каждый человек стремится помочь подсознательно!

-Когда сам ни в чем не нуждается. - Подытожил дядя Митя.

-Может, и нуждается. Но помочь хочет. Это, понимаете, в крови.

-Понимаю. Каждый человек, как Бог. Хочет всем помочь. Только Бог при этом все имеет, а человека - все имеют. Верно, я говорю?

Мужчинка заикнулся на матерном слове, покосился на нас через зеркальце, как на двух чертей, обнаживших внезапно рога и трезубцы.

-Не надо богохульствовать в моей машине. - Попросил он.

-Это ты начал. Не имей сто друзей... а сам поимел, заработал на нас деньги. А у Витьки твоего ребенок малолетний, ему деньги больше понадобились бы.

-Это же метафора...

-Ага. Маленькая такая метафора, которая все время есть хочет, букву "эр" не выговаривает и писается в кровать. И ты у этой метафоры забрал деньги. И вся ваша шайка водителей там стоит и деньги у честных людей отбирает. Кидаете гражданину приезжему такого вот Витька, он заламывает цену, гражданин пугается, и тут вы подскакиваете толпой и давай цену сбивать, а гражданин и рад обманываться. Думает, значит, что это он хорошо попал, в самый сезон скидок. И соглашается на какую-то сумму, радуется, хотя и не знает, что по этой таксе ни один местный никогда в жизни не поедет. Говори мне после этого про друзей.

Мужчинка сник.

Я уставилась в окно. Мы выехали из города и мчались вдоль черных заводов, грязных сугробов и одиноких автозаправок.

Ехали минут сорок. Заводы сменились лесными заснеженными шапками. Небо было яркое и глубокое. Потом автомобиль свернул прямо в лес. Деревья обступили узкую однополосную дорогу с обеих сторон, нависли, загородив солнце. Мгновенно стало хмуро. Дорогу здесь никто не расчищал, по снегу тянулись две неровные и грязные колеи. Я почему-то представила мужика на санях - старого, русского мужика, в шапке-ушанке, с пышной неухоженной бородой - и вот этот мужик прикрикивает на двух лошадей, что везут его сани, а сам пьет водку, играет на балалайке и отпугивает медведей. Он бы здесь хорошо смотрелся, на заснеженной пустынной дороге.

Несколько раз вильнули, потом свернули на совсем уж узкую дорогу. Кажется, здесь и асфальта-то толком не было. Машина затряслась, запрыгала по кочкам. Дядя Митя захлопнул и убрал ноутбук и попросил остановиться.

-Подождешь нас здесь с полчаса. Если не появимся - езжай. Вот аванс за обратную дорогу. - Дядя Митя протянул деньги.

Мужчинка подумал и взял.

-Если уедешь раньше времени - найду. - Предупредил дядя Митя добродушно. Мне показалось, что мужчинка ему безоговорочно поверил. Будет тут сидеть не полчаса, а дольше - пока не вернемся, и никуда не уедет, опасаясь, что дядя Митя действительно найдет.

Мы выбрались из машины. Сразу стало холодно.

-И куда дальше? В лес да по дрова?

Некоторое время шли по заснеженной дороге, вдоль колеи, в которой скопилась бурая грязь. Снег под ногами был свежий и мягкий. Потом свернули на тропинку под деревья, углубились в зимний лес.

Красиво было. Холодно, но красиво. Звуки стали тише, мир вокруг будто собрался заснуть, и прикрыл нас прозрачным и плотным одеялом.

-Царская и княжеская охота на зверей в древней Руси проходила, либо с помощью птиц, либо с помощью собак. - Сказала я тихо, чтобы не растревожить тишину вокруг. - Царские соколы - это истинно русская забава. Хотя и на собак денег не жалели. Особенно на восточные породы.

-Откуда познания?

-Рисовала на втором курсе по теме. Вот, вспомнилось.

-Сегодня тоже на зверей поохотимся. - Пообещал дядя Митя. - Вот что, Рит. Наблюдай за людьми вокруг. Почувствуешь неладное - сразу беги. Они добрые до поры до времени, но с мозгами не у всех все в порядке.

-Поняла. - Сказала я, хотя ничего не поняла.

Тропинка становилась все уже и уже, пока не превратилась в цепочку следов, наполовину заметенных снегом. Дядя Митя старался ступать след в след. Я прыгала за ним.

-Не царское это дело - по сугробам прыгать. - Пробормотала вслух, а затем вдруг увидела русского мужика.

Без преувеличений.

У него была пышная борода, красная рубаха, подпоясанная веревкой, широкие штаны, заправленные в сапоги и кожаная шапка с козырьком. Не хватало только бутылки самогона в руках и медведя в обнимку. Все, как и представляла.

-День добрый! - заулыбался дядя Митя. - Далеко до Дома Отчего?

Мужик насторожился.

-А вы кто? - в лоб спросил он.

-Мы-то? Услышали весть о богорожденном, пришли с севера, возложить дары и склонить колены! Я - Митяй, и сестра моя - Маргарита!

Дядя Митя улыбался столь искренне, что даже я готова была поверить. Мужик, однако, был настроен скептически. Мало того - в левой руке его обнаружился топор с длинной рукоятью.

-Откуда весть? - спросил он, не двигаясь с места.

-Знамение было. - Без запинки отозвался дядя Митя и положил тяжелую черную сумку на снег. - Мне - во сне. Маргарите - наяву.

-И как? - не успокаивался мужик.

-Правдоподобно. Красиво. Убедительно. Собрались, вот, в дальний путь и приехали к рождению. Успели?

Мужчина помолчал, смерив нас взглядом.

-У вашей сестры волосы крашеные. - Сказал он.

-Это естественные. - Парировал дядя Митя. - Слово даю. Помочь вам? Дрова, вижу, рубите?

-Рублю. Но помогать не надо. Стало быть, сам справлюсь, не маленький... До Дома Отчего идите, вон, по моим следам и через двадцать минут будете на месте.

-Ага. - Дядя Митя заторопился. - Спасибо, добрый человек.

Мужик проводил нас хмурым взглядом, а потом начал с глухим стуком рубить ствол низкорослого деревца.

-Это что за реликт? - шепнула я.

-Вполне себе нормальный старорусский сектант. - Ответил дядя Митя. - Знаешь, сколько таких живет в лесах русских?

-Не задумывалась.

-Тысячи. Бегут из городов, как крысы с тонущего корабля. Чувствуют близкий конец света.

-А он - близкий?

-Кто ж знает?

-А как же ваше светлое будущее?

-Все вокруг вымирает, а ты снова о светлом будущем, - ухмыльнулся дядя Митя. - Стал бы я таскать сумку с оружием и бить морды полуграмотным революционерам, если бы верил в какое-то будущее, а?

-Вам виднее. Хочешь мира - готовься к войне, и все такое.

-Ага. Только ничего не выходит. Хоть готовься к ней, хоть нет...

Деревья расступились, обнажив выпуклую поляну, в центре которой, на пригорке, стоял трехэтажный деревянный дом, окруженный низеньким забором. Дом, как и недавний мужик, выглядел гостем из далекого прошлого. На крыше высились пузатые купола. Из нескольких квадратных труб вился серый дымок. На остром краю крыши болтался деревянный флигель-петушок. А ворота у забора были расписаны под хохлому.

Даже захотелось сделать пару набросков, чтобы запечатлеть этот странный образ посреди леса.

Рядышком стояла башенка с колоколами. Я успела увидеть крохотную фигурку, мелькнувшую наверху, а затем раздался тяжелый колокольный звон.

-Опаздываем! - заворчал дядя Митя и припустил через поляну к воротам.

Я побежала следом.

Колокольный звон повторился, затем перешел на звонкую трель. За частыми ударами угадывалась какая-то мелодия.

Дядя Митя заколотил кулаком в ворота и зарычал:

-Открывайте! Живее!

Кто-то выскочил из дома, тяжело заскрипел по снегу. Скрипнули отворившиеся ворота. Показалось бородатое и раскрасневшееся лицо.

-Вы к Никодиму Викторовичу? - спросило лицо, пуча глаза.

-К нему, к родимому, - выдохнул дядя Митя. - Проведите быстрее. Я брат его. Митяй звать! Из города приехал, благую весть принес!

Ворота распахнулись. Перед нами стоял форменный поп: в черной рясе до пят, бородатый, с золотым крестом на животе. Щеки у него были красные, наливные, как яблочки.

-Брат, говоришь! - воскликнул он. - Никодим предупреждал! Никодим ждал! Пойдем!.. А это кто с тобой?

-Сестра моя, по жене, Маргарита.

-Волосы у нее...

-Естественный цвет! - процедил сквозь зубы дядя Митя

Мы пересекли укрытый снегом двор, зашли внутрь дома. Щеки обожгло теплом, запахло свежей выпечкой, квасом... водкой? Я ожидала древнерусские сени, а оказалось, что внутри обстановка вполне обычная и современная: зал, паркетный пол, высокие потолки, яркие люстры, кресла вдоль стен и кадка с фикусом у окна. Над камином гудел кондиционер. В камине, к слову, горел огонь.

Кресел в зале было много. Почти во всех сидели люди. Некоторые вышагивали кругом, разглядывая обстановку. Одеты они были по-современному. Только наш провожатый выделялся на общем фоне.

-Присаживайтесь. - Сказал он, подведя нас к свободным креслам.

-Я брат. Мне без очереди. - Напомнил дядя Митя.

-Здесь все братья и сестры, все без очереди хотят и у каждого есть пожелания, предложения, указы и молитвы. - Взмахнул руками поп.

-Вас же предупреждали, что я буду! - насупился дядя Митя. Видимо, надеялся решить дело без насилия.

Вернее, это я так надеялась.

-Тут всех предупреждали. Знамения, приметы, вещие сны... - поп легонько, доброжелательно похлопал дядю Митю по плечу. - Вы присаживайтесь, обождите. Думы горькие нам здесь ни к чему. Время подойдет - и вас вызовут.

Дядя Митя посмотрел на часы.

-Через двадцать минут воды отойдут. - Сказал он.

-Откуда вам знать?

-Мне знамение было.

Поп нахмурился. На благосклонном лбу проступили морщины.

-Неисповедимы пути! - добавил дядя Митя твердо.

Поп кивнул и торопливо поднялся по лестнице на второй этаж. Дядя Митя стряхнул с висков капли пота и устало рухнул в кресло. Я села на соседнее кресло.

-Что происходит?

Сразу несколько пар глаз уставились на нас. Некоторые с укоризной, другие - с непониманием. Были и такие, кто брезгливо поморщился и отвернулся.

-Сестра моя! - возвестил дядя Митя. - Пришла посмотреть на рождение дитяти. Да простят неопытным их простоту.

-Да простят. - Шелестом пронеслось по холлу.

Я поежилась.

Люди вокруг обступили, будто увидели новую диковинную игрушку.

-Мне было видение! - сказал гладко выбритый мужчина с красным подбородком и острыми скулами. - Я увидел, как луна покрылась красными каплями. Это была кровь. Тогда я понял, что ребенок Бога должен скоро родиться! Я возжелал принести ему дары и попросить счастья для всех.

-А ко мне Господь пришел во сне. - Сообщила пожилая пышногрудая женщина с редкими рыжими волосами. - И сказал, что дитя его появится в тот миг, когда на земле не останется более добра. И спасти будет уже некого, ибо грехи превысили, наконец, добродетель. И я пожелала, что бы с приходом богорожденного добро вернулось в наш мир.

В мою сторону потянулись скрюченные руки, в основном старческие. Кто-то провел ладонью по волосам. Я вскочила. Руки ухватили меня за плечи и попробовали усадить на место. Тогда я пнула кого-то наугад, и вырвалась из плотного круга обступивших людей.

Они походили на зомби. Бормотали вполголоса:

-...я попрошу у богорожденного сил для того, чтобы бороться дальше...

-...и добро придет в наш мир, с рождением...

-...главное, это успеть до конца света, ибо грядет он...

Я пятилась к входной двери, не зная, что предпринять. Дядя Митя сидел в кресле, подтянув к себе сумку с оружием.

-Что от меня-то хотите? - спросила я у десятков рук.

-Донести! - шелестели голоса. - Донести до тебя правду! Ибо если не веришь ты, то и не сможешь воплотить желание. А без желания - какой толк?

Краем глаза я заметила попа, торопливо сбегающего по ступенькам вниз.

-Пойдемте! - воскликнул он.

Дядя Митя вскочил. Наваждение развеялось. Передо мной стояли не зомби, а обычные люди. Разве что немного чокнутые. Ну, и так бывает.

Поп зашагал впереди, мы - следом.

-Они - сектанты? - шепотом просила я.

Дядя Митя кивнул.

-Соображаешь.

-Что за богорожденный?

Ответить он не успел. Мы свернули с лестницы на второй этаж. Здесь оказался длинный узкий коридор без окон, с двумя дверьми справа и слева. И еще одна дверь была в конце коридора. К ней-то мы и подошли. Пол под ногами тихо поскрипывал. Пахло воском и ароматизаторами. Такие сейчас жгут в туалетах, чтоб не воняло.

Поп отворил дверь, заглянул внутрь.

-Митя приехал, - потом кивнул нам, мол, заходите, а сам остался в коридоре.

Мы вошли в обычный среднестатистический рабочий кабинет. Такой был у моего отца в офисе. Несколько стеклянных шкафов с папками, пара кресел, рабочий стол, за столом - квадратное окно с жалюзи. Над окном - сплит.

За столом сидел лысоватый круглый человек с пухлыми щеками и незаметной шеей. Он изучал бумаги, веером рассыпавшиеся под руками. Видимо, это и был Никодим.

Дверь за нашими спинами закрылась.

Никодим поднял голову и посмотрел на нас тяжелым взглядом.

-Не знаю вас. Где Митя? Вы с ним?

-Это я звонил. - Сказал дядя Митя. - И у меня чертовски мало времени. Если позволите.

-Что происходит? - сухо поинтересовался Никодим, разглядывая нас маленькими, глубоко посаженными глазками.

-Ребенок умрет при родах, если вы не отвезете его в больницу. Воды отойдут, мнээ, через десять минут. У вас есть полчаса, чтобы выправить ситуацию.

Я заинтересованно наблюдала за обоими.

От Никодима с короткой шеей веяло каким-то странным спокойствием, холодом, уравновешенностью. По сравнению с ним дядя Митя казался нервным холериком, сбежавшим из больницы и забывшим выпить "диазепам".

-На чем основывается ваша уверенность? - внезапно спросил Никодим.

Дядя Митя сделал шаг к столу. Никодим медленно поднялся, скрипнув стулом, расправил плечи. Роста он был немаленького. Вдвое выше дяди Мити.

-Я проинформирован. - Сказал дядя Митя. - Я знаю, что ваш новоявленный Исусик сейчас умрет. У него проблемы с сердцем. Если бы вы в вашей секте жаловали врачей, то давно бы все знали и могли бы исправить ситуацию. Его нужно в больницу, к нормальным врачам. Ваши знахари, или как вы их тут называете, не справятся. Вера верой, а новый Господь должен выжить. С вашей помощью или без. Вам понятно?

Никодим перевел взгляд на меня.

-Он правду говорит. - На всякий случай сказала я. - Лучше перестраховаться, чем недостраховаться.

-Вы взволнованны, расстроены и поэтому не можете ясно мыслить. - Ответил Никодим. Широким жестом он извлек на стол граненый графин и два стакана. Снял прозрачный колпачок, неторопливо наполнил стаканы примерно наполовину и протянул один дяде Мите. Когда тот взял, Никодим спросил. - Вы в курсе, где сейчас находитесь?

-На вашей даче. - Коротко бросил дядя Митя. - Которую вы достроили и переоборудовали в Дом Отчий.

-Верно. Тогда вы наверняка знаете, кто я такой. Вы же, так сказать, проинформированы.

-Вы Никодим Викторович, бывший олигарх. Чем торговали? Нефтью? Потом вас прижали по двум статьям. Кому-то из правительства был позарез необходим образ врага народа, чтобы его прилюдно линчевать. Вот вас и приглядели. А вы очень хитрым оказались. Раздали рабочим земли и капитал, сказались душевно больным и отправились лечиться на пять лет в психушку. А когда о вас позабыли, построили тихонько в глухом лесу под Новосибирском дачу, основали секту народовольцев и сидите себе, денежки зарабатываете, да псевдостарославянский стиль проповедуете.

-Все мы здесь истинные русичи. - нахмурил густые брови Никодим Викторович. - Пей. За здоровье русских.

-За здоровье-то выпью. Только у нас шесть минут осталось. А после того, как воды отойдут - не больше получаса. И потом конец твоему богорожденному.

-Откуда о нем узнал?

-Люди добрые подсказали. Ладно, у тебя секта, это вообще спорный момент, но ведь богорожденный истинный! Прислушайся!

-Не ври, - холодным голосом сказал Никодим. - Не секта у меня, а истинная вера! И богорожденный мой! Мой, а не чей-то! Не рук врачей и тем более политиков! Понимаешь?

Напряженно стало. Неуютно. Дядя Митя шумно выдохнул и внезапно несколькими глотками, не отрываясь, опустошил стакан до дна. Подбородок его задрожал, на глазах выступили слезы. Лицо Никодима Викторовича заинтересованно дрогнуло.

-Видел людей в зале? - спросил он.

-Видел.

-Они съехались со всей России. Потому что жена моя должна родить нового бога для этой земли.

-Не будет никакого бога...

-А кто будет?

-Если в больницу не отвезем - умрет, не родившись. И жену с собой заберет. И пшик выйдет, вместо всемирного признания.

Никодим протянул большую раскрытую ладонь с толстыми пальцами и положил ее на плечо дяди Мити, потом поднял стакан и залпом опустошил его, будто глоток воды сделал. На лице не дрогнула ни единая черточка. Только брови пару раз съехались на переносице и разъехались обратно.

-Знаешь что, информатор. - Сказал хозяин дачи. - Я девять лет к этому шел. Знаешь, наверное?

-Знаю.

-С того самого момента, как менты меня прищучили. Когда один мой друг позвонил и дрожащим, писклявым голоском сообщил, что через два дня за мной придут - вот тогда я понял, какой нелегкий путь мне предстоит. Я пережил столько, что тебе и не снилось. Я в КПЗ сидел, с бомжами, клопами и нариками. Я в психушке лежал, пусть в отдельной палате, но с идиотами за стенкой. Я вот здесь, на поляне, голыми руками снег рыл для фундамента.

-Знаю я это. - Эхом отозвался дядя Митя и посмотрел на часы. - Четыре минуты, Никодим. Не томи, не заставляй меня против воли идти.

-Я бы, может, и послушал тебя, да не могу. Не в моих силах. - Никодим пригнулся чуть-чуть, чтобы посмотреть в глаза дяде Мите и шепнул хрипло, громко. - Передай там своим, кто бы они ни были, что Никодим никогда своего ребенка в обиду не даст. Двоих ваших я убил, а тебя отпущу. Чтобы передал. Понимаешь, о чем я?

-Понимаю. - Выдохнул дядя Митя.

Никодим разжал пальцы и отстранился. Дядя Митя отступил на шаг. Сумка тяжело упала к его ногам.

И тут я поняла, что дело пахнет керосином.

Дядя Митя нагнулся, одним движением расстегнул молнию, выудил пистолет, щелкнул затвором и выпустил в Никодима Викторовича всю обойму.

Кабинет наполнился глухим трескающим стуком, от которого заложило уши. Я непроизвольно вздернула руки к голове, присела на корточки. Никодим Викторович превращался в фарш. Его белая рубашка вспухла, покрылась красными кляксами. Лицо разворотило. Граненый стакан выскользнул из его рук и разбился. Никодим шагнул назад, зацепил стол и упал, раскинув руки.

Дядя Митя отбросил пистолет, нагнулся и взял еще один. Дверь распахнулась, в кабинет влетел бледный, испуганный поп. Дядя Митя выстрелил несколько раз. Поп шумно упал. Дядя Митя извлек гранату, оторвал кольцо и аккуратно, будто забрасывал баскетбольный мячик в сетку, швырнул ее в коридор.

Громыхнуло. Теплой волной меня швырнуло вперед. Я упала возле Никодима. Он удивленно смотрел в потолок. Нижней челюсти не было. В верхней не хватало нескольких зубов. Меня вырвало.

Дядя Митя подхватил меня под локоть, рывком поднял.

-Вы что делаете? - завопила я. - Вы что творите? Это и есть ваше светлое будущее? Это и есть ваша идиотская правда?

Дядя Митя тряхнул меня с такой силой, что в глазах потемнело. Зашипел на ухо:

-Ни слова больше, дурочка! - и поволок в сторону задымленного коридора.

В коридоре кто-то кричал.

Непонятно, как дядя Митя видел, куда идти. У меня перед глазами плыли круги.

Мы вышли на лестничный пролет, поднялись на третий этаж и вышли из дыма, в темный пустой коридор. Дрожали огоньки редких свечей. Остро пахло порохом.

Навстречу выскочил паренек в красной рубахе и с топором в замахе. С настоящим, большим топором! Дядя Митя выстрелил, по ногам. Когда паренек упал, выбил топор из рук, перешагнул и пошел дальше. В висках стучало. Я старалась не отставать.

Впереди показалась дверь. У двери сидел на корточках еще один парень в красной рубахе. Он обхватил колени руками и спрятал голову. Рядом лежал топор.

-Не убивайте! - пробормотал он глухо, когда дядя Митя остановился. - Не убивайте! Прошу! Не надо!

-Кто бы еще убивал... - проворчал дядя Митя.

-Там за дверью беременная жена Никодима? - уточнила я, кое-что соображая.

-Несомненно.

-И что мы будем делать? Тащить ее в больницу?

-Если бы.

-Но Вы же говорили...

-Мало ли что я говорил? - дядя Митя нахмурился, почесал подбородок. - У тебя когда-нибудь случались патовые ситуации? Когда ты не знаешь что делать, но при этом понимаешь, что делать что-то нужно.

-Бывали. - Отозвалась я.

Дядя Митя заскрипел зубами.

-Нет желания принимать самостоятельные решения. - Проворчал он и отворил дверь.

Из темноты на дядю Митю с визгом выскочила женщина. В руках она сжимала поднос, который, однозначно, собиралась опустить на чью-нибудь подвернувшуюся голову. Дядя Митя отступил в сторону. Пожилая женщина пролетела вперед, попыталась затормозить и развернуться одновременно. Тогда дядя Митя легонько толкнул ее в спину. Женщина взвизгнула еще звонче и упала в коридоре.

-Пойдем. - Буркнул дядя Митя угрюмо, взял меня за руку и завел в комнату, плотно прикрыв дверь.

Посторонние звуки как отрезало. Дядя Митя задвинул тяжелый металлический засов.

В комнате пахло тающим воском. Всюду потрескивали горящие свечи. К слову, кроме свечей и большой кровати, из мебели ничего больше и не было. Из-за плотно задернутых штор растекались по деревянным стенам редкие лучи солнца.

А ведь на улице яркий зимний день...

На кровати сидела, опершись о спинку, обнаженная беременная девушка. Она вытянула ноги, одной рукой придерживала выпуклый живот, а вторую положила под голову, оттопырив острый локоток.

Девушка вспотела. Короткие черные волосы торчали во все стороны, прилипли ко лбу. Девушка тяжело дышала. У нее были большие серые глаза с пышными ресницами. В другое время я бы позавидовала этим ресницам...

-Вы пришли меня убить? - спросила девушка.

-Нет. - Ответила я.

-Да. - Сказал дядя Митя.

За спиной сильно заколотили в дверь. Я вздрогнула. Дядя Митя направил оружие на девушку.

-Ты же знаешь, что происходит, да?

Девушка помедлила и кивнула.

-Это был блеф. Разговоры о богорожденном, об исполнении желаний, о том, что он очистит мир от смуты. Наглая ложь твоего мужа, который возомнил себя Богом.

Девушка снова кивнула, облизала пухлые потрескавшиеся губы.

Кто-то выстрелил сзади. В комнату ворвался острый луч счета.

Дядя Митя тоже выстрелил. Несколько раз.

В этот момент у меня закончились силы.


15.

Как только въехали в город, дядя Митя попросил остановиться у киоска, купил упаковку крепкого пива и начал пить.

Я тоже попросила банку. Влила в себя горькой жидкости, так, что из глаз потекли слезы. Но не останавливалась, пила большими глотками, пока не опустошила все до победного конца. Именно так. Ни шагу назад.

Водитель благоразумно помалкивал. А если бы и спросил что-нибудь? Что ему ответить? Что дядя Митя час назад пробрался в дом сектантов и начал стрельбу, поубивал кучу народа, в том числе беременную женщину?

Правдоподобно?

Смяла пустую банку, выбросила, закурила.

Автомобиль плотно встал в пробку.

Дядя Митя пил сосредоточенно. У него ходил кадык - вверх-вниз - и глаза покраснели и распухли. На четвертой или пятой банке дядя Митя шумно выдохнул, отрыгнул и полностью опустил стекло. В салон ворвался колючий зимний ветер. Звуки стали громче. Кто-то сигналил впереди. Под ногами прохожих скрипел снег.

А мне захотелось тишины. Простой, обыкновенной тишины.

-Закройте, - попросила. - Дует.

-А, и хрен с ним. - Буркнул дядя Митя и открыл еще одну банку. - Пойдем на метро. Так быстрее будет.

-А деньги? - оживился водитель, испуганно вывернув шею.

-Держи. - Дядя Митя сунул в протянутую ладонь несколько смятых купюр. - Сдачи не надо. Умные вы люди, таксисты. Живете себе, деньги с лопухов на вокзале сшибаете и ни о чем не думаете.

-У меня своих проблем хватает, чтобы и твои еще слушать. - Отозвался водитель, но от денег отказываться не стал. Даже пересчитал аккуратно.

Дядя Митя вывалился из автомобиля в снег, едва не упал, но тяжело удержался за распахнутую дверцу. Я вылезла следом. От дяди Мити все еще пахло порохом, дымом и... наверное, кровью.

-В метро! - провозгласил дядя Митя громко и захлопнул дверцу.

Я взяла его под локоть, удерживая, и потащила по шумной улице.

Мир вокруг казался нереальным, не похожим на тот, что был несколько часов назад. В той зиме была легкость, неоднозначность, какое-то странное предчувствие. А сейчас - навалилось все, давит, не дает расправить плечи. И, кажется, что снег под ногами в бурых пятнах крови, а люди, что идут вокруг, смотрят на нас и тычут пальцами. Вот, мол, убийцы идут! И руки у них в крови! И губы! Кровопийцы! Детоубийцы!

Никакой легкости не осталось. Одна горечь и досада.

Дядя Митя допил пиво, выбросил банку и попытался откупорить следующую.

-Вы соображаете? - я оттащила дядю Митю к домам.

-А следует? - пьяно растягивая слоги, спросил он.

-Да. Нам в метро до вокзала. Хотите, чтобы милиция докопалась?

-Полиция, Риточка. В будущем одна только полиция! Они теперь не менты поганые, а копы продажные, - дядя Митя икнул, сосредоточил на мне пьяный взгляд. - Но ты, наверное, права. Не зря я надеялся... Пойдем.

Мы спустились в метро, доехали до вокзала и на полчаса застряли в очереди на кассе. По случаю скорого финиша новогодних праздников, вокруг было многолюдно. В основном, вокруг толпились студенты с раскрасневшимися от многодневной гулянки глазами, стойким запахом перегара и дрожащими руками. Если бы дядя Митя был моложе лет на двадцать, он бы вполне мог сойти за своего.

Интересно, а сколько ему лет? С бородой - далеко за пятьдесят. А без бороды - около сорока. На деле, наверное, что-то среднее.

Дядя Митя вновь полез за пивом и сообщил, что собирается уйти в туалет.

-Вы вернетесь? - Уточнила я.

-Главное, чтобы ты осталась здесь.

Доля правды в его словах присутствовала. Но именно в этот момент я подумала, что не хочу никуда уходить. Как я его брошу-то одного? И особенно после того, что произошло? Глупо и смешно, конечно...

Чуть больше часа назад, когда дядя Митя начал стрелять в беременную женщину, я подумала, что сойду с ума. Кажется, я потеряла сознание, но очень быстро очнулась. Дядя Митя как раз менял обойму. На кровать я не смотрела. Меня стошнило во второй раз - одной желчью. В дверь за нашей спиной стреляли. Дядя Митя небрежно, сосредоточенно, выстрелил еще несколько раз, потом подошел к окну и распахнул шторы. За ними были плотно закрытые жалюзи. Сорвал и их. В дверь колотили и стреляли, ругались и угрожали. А за окном было ровное заснеженное поле, и метрах в двухстах впереди - лес. Дядя Митя вышиб окно локтем, расчистил раму от осколков и подозвал меня. Под окном толпились люди. Те самые, похожие на зомби, приехавшие в этот странный дом, чтобы встретить богорожденного. Увидев нас, они стали кричать и поднимать руки.

-Вы убьете их? - спросила я.

Дядя Митя покачал головой.

-Очень хотелось бы, но... - взял меня за плечи и вытолкнул из окна.

Вниз.

В толпу.

В снег.

Перед глазами завертелось. Я упала, перехватило дыхание. Меня мгновенно обступили люди-зомби. Они шептали, шипели, фыркали, брызгали слюной и бормотали.

-Вы убили дитя господа! - говорили они.

-Нет вам прощения! - шипели.

-Будьте вы прокляты! - фыркали

-И мир рухнет в бездну, и раскроется пасть Геены Огненной! - хрипели.

Чьи-то руки потянулись к моему лицу. Кто-то схватил за шиворот. Я попыталась подняться, но люди навалились, хватали за одежду, за волосы, звонко ударили по щеке ладонью.

-Суд Божий, да обрушится на ваши плечи!..

-Дети Дьявола, вы даже сюда пробрались!..

Раздался ровный стук выстрелов. Толпа растаяла. Дядя Митя протягивал руку.

-Бежим. Нам здесь не рады.

-Юмор неуместен. - Пробормотала я, тяжело поднимаясь.

-Как умею. - Пожал плечами дядя Митя.

Толпа людей-зомби собралась под стеной дома. Из окон тоже выглядывали люди. Почему-то никто не стрелял.

-Они нашли тела. - Сообщил дядя Митя доверительно и толкнул меня в спину. - Теперь им не до нас.

Мы побежали к лесу и еще дальше. Выскочили на дорогу, где нас ожидал таксист. Он не удивился. Только включил погромче радио и всю дорогу назад не проронил ни слова...

Я купила билеты до Краснодара - две верхние полки в купе, по какой-то акции (а, неважно), потому что больше ничего и не было. Дядя Митя не возвращался. Я отошла от касс и стала разглядывать цифровое табло, где бегали циферками расписания, время, места посадки: сменяли одно-другое, пролетали мимо, уносили людей в разные стороны, разрывали судьбы, жизни, случайности.

В одном кармане телефон, - подумала я, - а в другом кредитка, на которой достаточно денег, чтобы прожить полгода в тихом, крохотном городке, подальше от этого мира.

Вот две линии судьбы, в которые не верю. И есть еще третья линия, по которой двигаюсь, словно поезд, и тяну за собой чужие жизни. И ведь на самом деле нет времени для выбора - как бы я ни отрицала судьбу, но время и место - здесь и сейчас - это то, куда ведет меня слепая судьба.

-Очень символично, - сказал дядя Митя, дыхнув через плечо перегаром, - что первые буквы двух месяцев - января и декабря - это ЯД. Для меня - символично.

Он еле держался на ногах: пьяный, шатающийся, с черными штрихами сажи на скуле и под левым глазом. И побриться бы не мешало.

-Пойдемте. - Сказала я устало. - Наш поезд на третьем пути. Вам надо выспаться.

-Как символично. - повторил дядя Митя. - Этот яд пожирает меня изнутри много-много лет. И я ничего не могу сделать. Топчусь себе на месте, стараюсь изменить мир, будто хромой неудачник. А ничего не выходит. Совсем.

Я взяла его под локоть. Дядя Митя покорно побрел рядом.

-Выспаться. - Протянул он. - Это значит - спать, пока не станет дурно. А если хочется спать всегда? Тогда не просыпайся...


В купе было пусто, пахло моющим средством и крахмалом. Я сложила вещи дяди Мити наверху и села около окна. Дядя Митя сел напротив, положил руки на столик и принялся внимательно рассматривать собственные ладони.

-Что там все-таки произошло? - спросила.

Дядя Митя пожевал губы, посмотрел на меня исподлобья, вздохнул.

-Рит, думаешь, тебе надо об этом знать?

-Я уверена. У меня синяки на заднице теперь будут. Так что имею право.

-Это еще одна сказка. - Сказал дядя Митя. - Еще один вариант развития событий, если хочешь.

-Пусть будет так.

-Но ты обещала не задавать вопросов.

-А вы обещали, что никого не убьете.

Дядя Митя вздохнул, почесал бровь ногтем.

-Ключевой персонаж этой сказки - миллиардер, который бросил все свои дела в столице и сбежал жить отшельником под Новосибирск. Это случилось девять лет назад. Миллиардер за год умудрился заработать столько, что хватило бы на покупку целого городка, а потом нарвался на бандюков из чиновников, потерял половину капитала и еле унес ноги. Говорят, его пытали четыре дня - макали головой в дерьмо, подвешивали вниз головой и клали на мошонку кусок льда, вырывали зубы... и прочие гадости. Когда он сбежал, то попал к властям, ну а дальше ты слышал, про психушку-то... Там, в психушке, решил, что обязан своим спасением и жизнью Богу. Какими-то путями обналичил остаток состояния и построил под Новосибирском дачу. Стал жить в ней, а заодно проповедовать веру в Спасителя. Очень оригинально проповедовал, надо сказать. Устраивал лекции, смс-рассылки с приглашениями, спам рассылками тоже не гнушался... а на лекциях делал презентации, бизнес-модели о выгоде сотрудничества с Богом. И знаешь что? Люди стали ему верить. Он как-то очень понятно все объяснял. К отшельнику стали приходить паломники, многочисленные верующие. Из администрации кто-то клюнул, а это, сама понимаешь, уже и надежная крыша. Все, как обычно в таких ситуациях.

-У нас в Снежногорск приезжали какие-то сектанты один раз. - Сказала я. - Ходили около ДК и пели песни с бубнами, гармошками и флейтами.

-А вы? - заинтересовался дядя Митя.

-А мы смеялись. Но кто-то не смеялся, а, наоборот, бросился защищать. Помню большую женщину с красным лицом. Она называла окружающих нехристями.

-Вот такие и стали приходить к отшельнику в надежде на его помощь. Это слабые люди. Слабые и зависимые. С червоточинкой в душе. Которая гложет их и гложет, не дает развиваться, а только заставляет бродить по свету и искать чьей-нибудь помощи... Но сказ не об этом, Рит. Как и всякий смертный, вдруг осознавший, какая власть пришла к нему в руки, отшельник решил исправить мир и указать людям истинный путь. Ну, и опять же, как всякий загордившийся, он не заметил ту грань, которую нельзя переступать. Отшельник решил, что всемогущ. Среди его слушателей обнаружились люди весьма талантливые и успешные. В наше время успешный человек зачастую не знает, откуда на него свалилось вдруг столько богатства, славы и счастья, а потому относится к жизни настороженно, суеверно и темно. Он понимает, что может потерять все одним махом, и философски пихает известную поговорку о Боге, который как взял, так и отнял - к месту и не к месту. Такие люди возникли в большом количестве, и когда отшельник попросил их помощи в исправлении мира, согласились. Безвозмездно. Они стали устраивать семинары, мероприятия, распространять видеолекции, издавать брошюры и даже книги. Они подыскали отшельнику верную и любящую жену, стали их кормить, поить, обувать и одевать. И в этот момент отшельник понял, что остался один-единственный шаг до полного изменения мира. Нужно, чтобы родился новый сын Божий. Потому что отшельник хоть и стал вдруг всемогущ, но годился разве что на роль пророка. А вот сын Божий...

-Которого вы убили. - Уточнила я. - Вместе с матерью.

Дядя Митя кивнул.

-Выпить надо. - Сообщил он.

-Вам не следует.

-Меня мое здоровье волнует еще меньше, чем тебя. Сгоняешь за пивасиком, а?

Я подумала и согласилась. Хуже ему точно не будет.

Когда вернулась с тремя бутылками "Арсенального", дядя Митя тихо дремал, уткнувшись лбом в стекло. На животе его лежал раскрытый ноутбук. Я осторожно подсела рядом. Дядя Митя посапывал и едва шевелил пухлыми губами. От него несло перегаром. Я вытянула шею, поглядывая на экран. Был открыт чистый вордовский лист. Хотя, нет. Мелким шрифтом было отпечатано: "Не забыть"

В углу экрана мигал "skype". Интересно, кто мог сейчас писать дяде Мите? Кто-нибудь из его многочисленных мифических друзей? СашИванна? Какой-нибудь потерявшийся вне времени поэт?..

Я потянулась к сенсору "мышки". Поезд лязгнул колесами и тронулся. Дядя Митя открыл глаза.

-Ага. - Сказал он сонно. - Я думал, ты никогда не вернешься. Принесла пиво?

Я поставила на стол бутылки и переместилась на сиденье напротив. Сердце колотилось.

Дядя Митя долго и внимательно всматривался в монитор, потом откупорил бутылку и сделал два больших глотка.

-Так вот! - сообщил он, повеселев. - Этот отшельник, Рит, не придумал ничего лучше, чем сообщить всем, что его жена непорочно зачала, и скоро произведет на свет потомство в лице нового сына Господа. Поползли слухи. Стали появляться люди, заинтересованные в том, чтобы о сыне Божьем узнало как можно больше народу. Возникло предположение, что сын Божий при рождении исполнит любое желание. И вот к дому отшельника потянулись люди.

-Зомби. - Пробормотала я.

-Можно и так. Разница невелика. Но ты, же можешь себе представить, что происходит с высшими материями, когда в одном месте скапливается огромное количество сошедшего с ума народу.

Я сказала, что представляю с трудом. Дядя Митя выпил еще и продолжил:

-Сын божий родился на самом деле, разом исполнил желания всех собравшихся, как и было предсказано. В прямом смысле их слова. Тут и наступил конец света.

-Вот так запросто?

-Именно. Люди только на виду добрые, а в душе каждый из них эгоист.

Говорил дядя Митя в третьем лице. Словно не причислял себя к людям. Я и сама стала сомневаться.

-Маленький Божий сын оказался дьяволом во плоти, потому что исполнил желания с искренней, детской прямотой. И каждая крохотная деталька каждого исполненного желания создала конструкцию, которая обрушила мироздание за считанные секунды. Вот и все.

-А как же светлое будущее?

-Оно наступит, если не дать ребенку родиться.

-И поэтому вы его убили.

-Совершенно верно.

-А ваш разговор о том, что женщина умрет при родах, а ребенка надо спасать...

-Я блефовал. Никто бы не умер, а как раз наоборот. Родился бы здоровый мальчик, к нему бы потянулись эти психи со своими желаниями... счастье для всех, мир во всем мире... и завтра не наступило бы никогда. А вот если бы отшельник меня послушался.... У жены бы его случился выкидыш по дороге в больницу. Оба они - и женщина и дитя - умерли бы на подъезде к Новосибирску. И всем было бы счастье.

-И даже вам?

-А мне в особенности. - Дядя Митя вздохнул, присосался к бутылке и не отлипал, пока не прикончил ее до последней капли. - Рит, я устал убивать людей. Я не могу больше видеть их лиц. Я хочу как раньше, в январе, сто лет назад. Мои первые дни... они были такими радостными. Я думал, что изменяю мир. Я мнил себя кем-то вроде Судьбы. Но потом быстро понял, что время на время не приходится. Есть года, месяцы, дни, которые делают из тебя жестокого урода. И вот я здесь. Избиваю, граблю, насилую, убиваю. Из года в год. Отравлен ядом. И ничего не могу изменить.

Он прошептал что-то неразборчиво и уставился в окно, где время оставляло позади Новосибирск.

-Но если бы вы не убили его... то случился бы конец света. - Осторожно сказала я. - Это же хорошо.

-Его уже четыре раза убивали. - Дядя Митя откупорил еще одну бутылку. - И еще будут убивать бесконечное число раз. Это необходимо, чтобы спасти мир. И неизбежно, потому что все мы заперты в одном отрезке времени...

Я запуталась окончательно.

-Зло не убить, кто бы ни старался. Не бывает принцев или волшебников, которые победили зло и обрели счастье. Разве что в сказках. Зло - оно вечно. Со временем остается лишь признать, что борьба бесполезна и постараться не влипать в нее по самые уши. Я, вот, постарался, сблефовал, но ничего не получилось. Будешь пива?

-Нет, пожалуй.

-А я буду. В этой стране сложно не пить. - Сказал он. - Иначе не выживешь.

В подтверждение своих слов, дядя Митя откупорил еще одну бутылку.

Так и пил одну за одной, пока поезд мчался сквозь зиму.

Я же сидела, молча, и не знала, что еще добавить к его исчерпывающему ответу. В этой стране действительно сложно не пить.

Мы ехали вдвоем до вечера, а потом на станции подсела пожилая полная женщина с девочкой лет семи. Ребенок вертелся в лучших традициях запущенных временем и родителями детишек, капризничал и просил минералки. Пришлось забраться на свою полку. Дядя Митя был уже настолько пьян, что тихо посапывал у окна, положив голову на столик.

Женщина грозилась позвать проводника: дядя Митя мешал ей разложить на столике дурно пахнущий обед.

-В самом деле! - говорила женщина глухим баском. - Разве так можно при детях? Нажрался и сидит тут, спит! Это наши места, мужчина! Слышите меня? Господи, ну что с вами делать, с мужиками-то!

Все же мне пришлось спуститься. Вдвоем мы кое-как растолкали дядю Митю и помогли ему забраться на верхнюю полку, где он заснул вновь, крепче прежнего, оглашая купе громким раскатистым храпом.

-Что за мужики пошли? - вопросила женщина, поглядывая на потолок.

Обручального кольца у нее не было.

-Хотите курочки?

Я честно хотела отказаться, но вид крепко обжаренного куриного окорока привел меня в замешательство. А ведь не ела очень давно. С утра только полбанки пива в желудке...

Решилась. А, давайте, чего уж там. Делать все равно было нечего, а спать после пережитого не очень-то и хотелось. Закрываешь глаза - а там, в темноте, расстрелянная беременная женщина.

Самое ужасное, что не было противно, страшно или даже мерзко. Не хотелось рвать и метать и доказывать дядину Митину неправоту (тем более, что и он мог быть прав на все сто). А хотелось остаться равнодушной. Отстраниться. Ничего не делать вовсе, разве что забыть о произошедшем.

Падаю, падаю - все верно. И чем ниже в кроличью нору - тем меньше эмоций и логики.

Женщина, тем временем, выложила примерно половину большой туристической сумки: вареные яйца, курица, огурчики и помидорчики ломтиками, несколько салатов в пластиковых контейнерах, хлеб, сухарики и бутылка минералки. Неустанно двигающееся дитя мгновенно присосалось к бутылке.

-Кушай, кушай, дочка, не стесняйся. - Сказала женщина. - Худенькая совсем... Далеко едете? Мы в Москву. К бабушке. Повидаться. Лизка, вон, без бабушки чахнет. Я ее еле от школы отговорила, справки все нужные сделала, теперь к бабушке до самого Нового года.

-Надолго. - Хмыкнула я.

Женщина подсунула пластиковую одноразовую тарелку и положила на нее куриную ножку с крепко запеченной корочкой. От курицы веяло специями.

-Вот летом мы ее на три месяца к другой бабушке возим. В Крым. Тогда, да, надолго. Отдохнуть хоть успеваю. А то одна, одна... Бесенышу моему семь с половиной, а муж от нас ушел, когда ей едва три года исполнилось. Золотой ребенок... а муж, извините, свинья. И что ему в жизни не хватало? Знаешь, что заявил? Говорит, мол, дышать не могу, задавила ты меня. А чего это я его задавила? Не понимаю. Он у меня, этот, журналист. Целыми днями бегал по городу и статьи писал, заметки всякие, записочки. В шесть утра убегал, в девять вечера прибегал, и еще до полуночи сидел за компьютером, все писал и писал. Я ему говорю - ты бы хоть огород полил, что ли. Или гвоздь забил какой в доме. А он мне - нет времени, Люб. Меня Людмилой зовут. Вроде как, он все время занятой. А я, как мужик, должна все по дому делать. И гвозди забивать, и рамы красить, и полы мыть и кушать готовить и дочку кормить, поить. Извините, говорю! Ругаться мы начали, а он мне и заявил, муж мой, значит, что нет у меня сердца и превращаю я его в какого-то быдлатого работягу. А ему, значит: души хочется, ласки. Ну, и отправила я его за душой и лаской с вещами со двора. Вот как сейчас помню, четвертого декабря в сугробы отправила, так уже три недели ищет эту самую душу и ласку в придачу. Скоро новый год, а он у друзей живет.

Дочка ее, между тем, выпила минералку и, довольная, отвалилась от стола, потеряв к нам всякий интерес. А вот мне, наоборот, стало интересно.

-Декабрь? - спросила я. - А сегодня что у нас?.. Седьмое... восьмое?

-Двадцать четвертое. - Сообщила Людмила, заталкивая в рот вареное яйцо. - Двадцать четвертое декабря, милая моя. Совсем забегалась что ли?

-Работа такая. - Я пожала плечами.

Конец декабря? Как бы это могло случиться?

-Извините. - Отложила курицу на тарелку, поднялась.

Дядя Митя крепко спал. Я несколько секунд вглядывалась в его лицо, потом осторожно выудила ноутбук и выскользнула из купе.

Сердце колотилось. Какая же я все-таки трусиха!

За окном плыл зимний лес. Январский или декабрьский - не разобрать. Да и не все ли равно? Время меняется, а мир вокруг остается прежним. Разве пятьдесят лет назад не ездили в поездах такие вот дамы с детьми, у которых с мужьями все плохо, зато с жизненной философией просто отлично. Разве не было пьяных дядей Митей, храпящих на верхних полках, или страшненьких, капризных детей? Все было и все будет. Так что надо постараться не обращать ни на что внимания.

Однако же, руки дрожали. Я выбралась в тамбур, села на корточки, раскрыла ноутбук. Он был даже не запаролен. На изумрудном поле с голубым небом раскинулось несколько ярлыков. Часы в углу показывали начало пятого. Дата - нет даты. Только часы. А на том месте, где должен был быть календарь - пустой квадратик с мигающими песочными часами. Я подождала минуту - часы не пропадали. Болтались монотонно, переворачивались, а больше ничего и не происходило. Время на ноутбуке застыло.

Я беспомощно кликнула на несколько ярлыков. Все они требовали пароль для доступа. В "Моем компьютере" было пусто. Никаких дополнительных папок или программ.

Скайп не включался.

В "Моих документах" один-единственный файлик. Кликнула. Открылся "Блокнот". Всего несколько абзацев.

"Философия общей человеческой жизни заключается в том, что каждый двуногий индивид (именуемый хомо сапиенс, но на деле всего лишь человек) старается жить так, чтобы было комфортно лично ему. Это не просто умеренный эгоизм, это смысл жизни. Не бывает откровенно неэгоистичных людей. Каждый рано или поздно сталкивается с тем, что делает выбор между собственным уютным существованием и пожертвованием в угоду кому-то другому. Факторы могут быть разнообразными.

Например, любовь. Она забивает некоторые синапсы эгоистичного сознания, делает эгоиста уязвимым. В некотором роде, влюбленный человек прекрасно понимает, что если не пойдет на некоторые уступки в начале любовной истории, то в дальнейшем не получит дивиденды, которые приведут его к еще более комфортному существованию. Существуют ошибки, обманы, иллюзорность выбора. Если человек быстро поймет, что любовь не состоялась, а семейная жизнь мешает его эгоизму чувствовать себя уютно - он разрывает отношения. Это один из примеров.

Философия эгоизма в жизни человека существенно осложняет работу по корректировке настоящего (нынешнего). Человек противится изменениям, которые заставляют его выползать из собственной скорлупы и, скажем условно, делать людям добро. А без точечного, превентивного добра, невозможно всеобщее счастье в будущем. Исходя из этой гипотезы, сталкиваемся с проблемой: эгоизм, как философия жизни, естественное и единственное подлинное состояние человека, порождает неискоренимую проблему на пути к светлому будущему. Корректировка настоящего становится теоретически невозможна, поскольку раздраженный индивид рано или поздно решит вернуть все на круги своя (читай: забраться обратно в скорлупу). И тогда придется снова возвращаться к нему и заставлять выползать наружу.

Это нечеловеческая трудность..."

В тамбур зашел пожилой мужчина, покосился на меня, прикурил. Достал сотовый, начал кому-то звонить.

-Привет... да, потихоньку. Только что проснулся. Беда с этими поездами. Целый день сплю, а время проходит. Если бы не боязнь самолетов... Это у меня с детства...

Я захлопнула ноутбук, достала сотовый. Долго крутила его в руках. Вот он, настоящий. Из января 2011-го. Заработает?

Включила, проверила входящие. Самый верхний его. Надеюсь. Нажала на вызов. Прислонила трубку к уху и томительно долго вслушивалась в далекие гудки. Потом трубку взяли.

-Алло?

-Костик? - едва не завопила от радости, потом зашептала. - Костик! Молодчина! Ты здесь! Ты существуешь! Как я рада!..

-А вы кто? - спросили в трубке.

-Костик?

-Да, это я. А вы, эээ?

-Я Рита! Помнишь меня? Ты ехал в Новосибирск на похороны мамы... мы встретились в тамбуре... ты дал мне свой телефон.

В трубке помолчали. Я слышала, как колотится мое сердце. Пожилой мужчина косился на меня и курил.

-Моя мама не умерла... - наконец, сказал Костик. - Откуда вы вообще?.. Вы из журналистов что ли? Надоели, знаете? Все об одном и том же. Не хочу я никуда ехать и ничего говорить. Дайте мне спокойно жить, учиться! Хорошо?

-Я... Костик... я не журналист. Неужели забыл? Я с твоего телефона звоню. Старенький такой телефон, раскладушка самсунговская! Ну! Вспомнил?

-Не было у меня никогда раскладушки. - Буркнул Костик. - Откуда вы взялись?

-Из Снежногорска. - Пробормотала я. В животе похолодело. Стало совсем плохо. Будто вновь наглоталась таблеток.

-Извините. - Сказал Костик. - Я вас совершенно точно не помню.

-Тогда, скажи хотя бы, какое сегодня число? - попросила я срывающимся голосом.

Но Костик уже положил трубку.

В уголках глаз собрались слезы. Я посмотрела на пожилого мужчину, а он разглядывал меня с некоторой снисходительностью и даже жалостью.

-Двадцать четвертое сегодня. - Сказал он. - Рождество Христово у католиков.


16.

Рано утром женщина с дочкой вылезли на какой-то часовой остановке, подышать свежим воздухом.

Я тут же начала тормошить дядю Митю. Хватит ему уже спать. Выспался.

Дядя Митя открыл раскрасневшиеся глаза, пожевал губами.

-Сколько времени? - спросил он, косясь хмуро и недобро.

-Семь утра. Двадцать пятое декабря.

-А. Здорово. Побриться бы.

Дядя Митя слез с полки, окинул взглядом занятый едой столик, взял дольку огурца и принялся жевать.

-Что происходит? - спросила я.

-В каком смысле?

-В вашем, сакрально-сказочном. Позавчера было седьмое января одиннадцатого, а сейчас двадцать пятое декабря десятого. Как это понимать?

Дядя Митя прищурился, ткнул в меня огрызком огурца.

-А ты сообразительная, Рит. Ничего от тебя не укроешь.

-Скажите спасибо, что я вас еще вчера не разбудила, как узнала.

-А откуда узнала?

-Люди добрые подсказали.

-Так, может, они тебе и подскажут, что происходит? - дядя Митя хмыкнул. - Шучу. Посмейся. Один мудрец сказал, что смех продлевает жизнь.

-Не хочется как-то.

-Смеяться или дольше жить?

Дядя Митя дохрустел огурцом, посмотрел на улицу, где темное ночное небо начинало бледнеть под натиском первых солнечных лучей. Кто-то за окном громко кричал о недорогом мороженом и холодном пиве.

-Рит, ты, правда, хочешь все знать?

-Очень.

-А наш договор о том, что ты не задаешь вопросов?

-Это было в две тысячи одиннадцатом. Забыли? А сейчас я, получается, еще ни с кем, ни о чем не договаривалась.

-Соображаешь. Если бы все так соображали, как ты...

-Ну и?

Дядя Митя взял еще один огурец, надкусил.

-Я сейчас сойду и больше никуда не поеду. - Пригрозила я. - Никакие уговоры в этом году не действуют. Мы не договаривались о полетах во времени.

-Это все богорожденный и вы с отцом. - Сказал дядя Митя. - Извини, я должен был предупредить. Мой замкнутый круг - январь-декабрь. Моя жизнь в двух месяцах двух лет. Я думаю, что это проклятье.

-Проклятье?

-Формально - работа. Контракт. Мне присылают графики возможностей, а я их исправляю. В мире миллион людей, которым необходимо подчистить карму. Многие из них заслужили того, чтобы жить дальше, а другие - чтобы умереть. А я езжу по городам и странам и выполняю план.

-А кто ваш наниматель?

Дядя Митя пожал плечами, запустил пальцы в пакет и выудил вареное яйцо.

-Где же соль... яйца, и без соли, непорядок... По легенде - это все те же люди будущего. Я же думаю, что все намного страшнее. Например, один мой приятель предположил, что все мы - герои книги. Где-то он вычитал, что такое возможно. Сидит себе писатель и выдумывает жизнь. Пишет книгу о жизни. А потом возвращается, перечитывает и что-то изменяет. А мы - его верные помощники. Подчищаем сюжет, переписываем характеры, меняем фабулу, закручиваем финал. Так ведь тоже может быть, да?

Он выглядел несчастным, дядя Митя, словно уговаривал сам себя.

-В конечном итоге, я всегда прихожу к ребенку. Мне нужно не допустить конца света. Я всегда успеваю. Я убиваю его, а потом возвращаюсь в декабрь две тысячи десятого. И получаю по почте новые графики новых судеб, которые надо исправить за короткий промежуток времени.

-А почему не проходите дальше?

-Я не знаю. Я будто застрял здесь, будто не могу пройти уровень в "контр страйке", или не в состоянии убить супербосса и получить экспу для дальнейшего развития.

-И давно вы так?

-Давно. - Кивнул дядя Митя. - Так давно, что начинаю забывать прошлое. Есть ли в этом смысл? Раз возвращаюсь - значит, наверное, есть. Мне так хочется в это верить...

Я тоже взяла яйцо, надкусила. Почему-то хотелось верить. Снова. Доверчивая Рита, о, как это мило.

-Может быть, вы что-то делаете не так? Может, не надо убивать ребенка?

-Тогда наступит конец всему.

-Почему вы так уверены? Вы видели конец света?

-Очень хотелось бы. Нет, правда. Я всегда мечтал наблюдать конец света. Чтобы не умереть, а видеть, как это все происходит. Как рушится все вокруг, умирает, исчезает. Я думаю, Рит, что там, после седьмого января две тысячи одиннадцатого, больше ничего нет. - Дядя Митя перешел на шепот. - Поэтому я и возвращаюсь обратно, понимаешь? Конец света все равно наступает. И нет спасения. И я снова и снова прохожу этот месяц, выполняю план по корректировке судеб, заполняю графики, отправляю отчеты, а потом убиваю ребенка или его мать, или всех-всех вокруг... и я даже не знаю, что будет потом. И никто не может мне сказать. Потому что никто там не был.

Дядя Митя перевел дух, доел яйцо, сказал:

-Мне надо выпить.

Я понимала теперь, почему он так много пьет. Я бы тоже запила.

Дядя Митя поднялся и вышел, прямо в трусах, футболке и тапочках. А у меня осталось еще несколько вопросов, которые я почему-то так и не решилась задать.

Спустя пару минут вернулась женщина с ребенком, а за ней и дядя Митя с пивом.

-Пардон. - Сказал он, поглядывая на девочку. - В ее присутствии пить пиво разрешается?

-Пейте на здоровье. - Сказала женщина. - Чего она только не насмотрелась. Отец-то пил, как сапожник. То ликер, то коньяк, то мартини этот свой...

Пока дядя Митя пил, женщина, разглядев в нем некое подобие родственной души, или по какой-либо еще причине, начала вещать ему о своей нелегкой жизни.

Жизнь действительно выдалась нелегкая. Родители были из интеллигенции, вечно принимали гостей на кухне и о чем-то ожесточенно спорили, а потом всю ночь боялись, что сейчас раздастся звонок в дверь и придет некто страшный и абстрактный. Таким образом, дочка росла под гнетом животного страха перед неизвестным, и, чтобы преодолеть это чувство, в шестнадцать лет забеременела. Вернее, забеременела-то она случайно, но пошла на этот шаг вполне осознанно. Родители были в шоке, даром, что интеллигенты. Обещали помочь, пристроить, прокормить. Гордая дочь отказалась, родила сына и переселилась в коммуналку, бросив школу. Родитель ребенка тоже решился было переехать к ней, но его родители были настоящие рабочие и пресекли произвол на корню. Прорастив сына до трех лет в гордом одиночестве, женщина устроила его в садик, а себя - в магазин хозяйственных товаров. Там очень кстати подвернулся красивый грузинский водитель, статный, сорокалетний и, главное, ничего не имеющий против малолетних детей. С ним-то и сошлись быстро, крепко, без экивоков. Однако после быстрой свадьбы последовал быстрый развод. Грузин оказался верен традициям, требовал от жены невозможного - как в постели, так и в жизни - а с таким было не по пути. Потом последовало еще два замужества и развода, после которых у женщины чудесным образом возник еще один сын, однокомнатная квартира и автомобиль. Жить, как говорится, стало лучше и веселей. Потом женщина уже замуж не выходила, а просто сменяла мужчин, как перчатки. Благо, вокруг хозяйственного магазина их всегда водилось в избытке. Потом подвернулся журналист, заделавший дочь и оказавшийся никчемным в хозяйстве (хоть и с большим этим самым, покраснела женщина, активно подмигивая). Подводя итог своей (не такой уж плохой) жизни, женщина сожалела только о том, что не родила вовремя четвертого. За него государство дало бы двушку. А это уже, знаете ли, совсем другой уровень. Последние три недели женщина отчаянно пыталась найти себе мужа из военных. Ходил слух, что им вот-вот дадут квартиры. А это, вкупе с версией, что у военных слабое сердце и до шестидесяти они не доживают, сулило хорошие дивиденды. Одним словом, женщина была железобетонным прагматиком, тем самым типом женщин, которым довелось провести юность на финише восьмидесятых и вступать в период взросления в начале девяностых. Только так они и могли выжить и нарожать детей - выходя замуж, разводясь, подыскивая не любовь - нет - а хотя бы какую-нибудь стабильность, в ворохе несбывшихся надежд ища твердую ступеньку наверх, к мифическому счастью, благополучию, богатству. Кто оказался смекалистей, хитрее, жестче - забрались очень высоко, другие заняли места за прилавками магазинов, в окошках ларьков, у парапетов эскалаторов и за печатными машинками. Им ведь тоже хочется счастья, никто и не спорит...

-Интересная у вас жизнь. - Сказал дядя Митя, стремительно и целенаправленно напиваясь. - Знакомые разные, случайные друзья. Советом помогают, душой ласкают. Мне бы таких. Устал жить в серости.

-А разве от нее избавиться? - философски заметила женщина. - Что здесь, что там - одна серость. Вляпаешься - не отмоешь.

Так, за разговорами, доехали до обеда. Женщина плавно перешла с рассказов о нелегкой судьбе на предложение "раздавить" остатки курицы и мятые вареные яички. При слове "яички" дядю Митю откровенно передернуло и он заторопился в вагон-ресторан.

В ресторане среди редких угрюмых лиц царило настроение посталкогольного синдрома. Пахло скумбрией в масле, рассолом и томатным соком. Люди, измученные поездкой и водкой, разговорами за жизнь и крепким чаем, забились в разные уголки вагона и тянули время, ища спасения в салатах - пока поезд мчал их куда-то, наверное, в нужном направлении.

Мы сели в одиночестве, у окна. Поверхность стола была местами липкой. От цветов в стакане с желтой водой пахло.

-У меня вопрос... - Начала я.

-Ты про отца? - спросил дядя Митя, небрежно листая потрепанное меню.

-С языка сорвали.

-Живой он.

-И умрет?

Дядя Митя пожал плечами.

-А откуда мне знать? У меня графики.

-И в ваших графиках моего отца нет?

-Не уверен.

-Но ведь его же можно спасти.

Странно, но эмоций не было. Я их ждала, может быть даже старалась их вызвать, разбудить, а ничего не происходило. Наверняка дело в том, что отец уже умер, и нелегко было поверить в обратное. Я смирилась. Да, это верно звучит. Я привыкла к его смерти. И разговоры о том, что отец может быть все еще жив - это из области фантастики. Как финал в книжке, который предлагают изменить. Я-то, может, и исправлю, но настоящий финал всегда будет в голове, и никуда от этого не деться.

-Хочешь спасать? - спросил дядя Митя. - Вот ты лично хочешь броситься на амбразуру? Тебе это надо?

-Конечно, надо. Вы глупые вещи говорите. Вы разве не помните...

-Очень хорошо помню. Рит, пойми, если человек умирает - значит это кому-нибудь нужно. Кому-то там, в будущем.

-Но мне-то это не нужно. В настоящем. Могу я продлить свое счастье хотя бы на несколько лет?

-Не уверен.

Внезапно, я кое-что поняла.

-Это вы убили его, да? Согласно вашим графикам. Забили до смерти, а потом пришли ко мне. Для вашего светлого будущего мой отец всего лишь препятствие. Правильно я говорю?

-Соображаешь ты хорошо. Цепочки всякие логичные и так далее - Кивнул дядя Митя. - Только не надо меня обвинять в смерти невинных людей. Я просто так никого не убиваю. Только если есть причины.

-А они были? Причины-то. Скажите честно!

-Я его не убивал. - Повторил дядя Митя. - Как бы я мог смотреть тебе в глаза, Рит? Ты подумала?

-А разве вам сложно? Убили - выпили - забыли. Многие так живут. Почему вы должны быть особенным?

-Потому что это неправильно. Нельзя построить светлое будущее, убивая всех направо и налево. Это же не чистка партийных рядов, не репрессии и не плановое строительство. Это тонкая материя.

-Ага. Я уже увидела.

-Все что ты видела - это грубая работа мясника, уставшего от своей работы. На пенсию хочу. Забыть обо всем и в светлое будущее, навсегда.

-А как же конец света?

-Вот и я о том же. Как вырвусь из ядовитого круга, так и уйду на пенсию. Заявление напишу, расчет получу - и все.

Он погрустнел.

-Что-то вы неправильно делаете. - Сказала я. - Иначе все бы давно уже было хорошо.

-Может, я и не специалист вовсе. И нет никакого светлого будущего. И никто не пишет книгу с нашими судьбами. Может быть, над нами ставят эксперименты инопланетяне... Это тоже хорошая догадка. Научно-фантастическая. Прогрессорство и все такое. А я типичный завербованный абориген, падкий до денег и нормальной жизни. Только запутался, завяз в жажде исправления человечества. И вот теперь руки по локоть в крови, совсем не представляю, что делать дальше. Интересно, сделают ли из этого эксперимента какие-нибудь выводы?

-Кто сделает? Вы их знаете?

-Никого не знаю. И знать, Рит, не хочу.

-Почему?

-Боюсь. - Просто сказал дядя Митя. - Честное пионерское. А вдруг, все, что я надумал себе, услышал в разговорах - правда? Вдруг все самые негативные догадки - это не догадки вовсе, а реальность? Страшная такая реальность. С оскалом.

-Самое время начать верить в судьбу. - Добавила я.

-Лучше строить гипотезы. Так уютней живется. Не забивай себе голову. Не лезь, куда не просят. Плыви по течению.

Он помолчал, поелозил пальцем по липкому столу.

-Вы же знали, что я буду задавать вопросы. - Сказала я.

-Все верно.

-Зачем тогда я вам была нужна? Помощи от меня никакой. Разве что истерить могу и постоянно курить.

-Это тоже надо уметь. - Улыбнулся дядя Митя. - Талантище! Смотрел на тебя и думал, как ты классно можешь истерить. Когда разнарядка на тебя упала, я так сразу и...

-Разнарядка? Так вы и меня?..

Дядя Митя подумал и кивнул.

-Раз уж пошел разговор. - Вытащил из кармана пухлый кошелек, оттуда - сложенную фотокарточку, протянул.

Я положила на стол, развернула, разгладила. На фото был виден кусок белого кафеля нашей с папой ванны. И краешек ванны с мутной, зеленоватой водой. В воде отражалась белым шариком вспышка фотокамеры. И в моих мертвых глазах тоже отражалась. Потому что там, на карточке, я была безоговорочно мертва. Приоткрыла рот, будто собиралась вздохнуть глубже напоследок. Откинула назад шею, вывернулась вся - та часть, что была видна. Кожа бледная, влажная, наверняка скользкая. Под глазами и на шее гематомы.

Вот, значит, как. Смерть, без сомнения, некрасива.

-Это я в прошлый раз не успел. - Сообщил как бы, между прочим, дядя Митя и заказал себе пива: обязательно темного и прохладного, в прозрачном бокале. И девушке сигарет с зажигалкой, пожалуйста.

-А хочешь, покажу еще кое-что, из позапрошлого?

Он с готовностью положил на стол еще одну карточку. Я накрыла ее ладонью, не спешила разворачивать.

-Я снова умерла?

-Да. Только твой отец остался жив. Вместо него - тебя.

-Перед Новым Годом?

-В то же самое время. Ударили бутылкой по голове. Просто так, спьяну.

-А чтобы мы вместе... ну, с отцом остались живы?

-Я еще ни разу не пробовал. Либо ты, либо он. Можно сказать, судьба у вас такая.

Принесли пиво и сигареты. Дядя Митя выпил. Я закурила.

-У твоих родителей такая же ситуация. Либо ты, либо мать твоя. Я был в тех годах несколько раз. Патовая ситуация, как говорят. Исправить сложно.

-И не пробовали исправлять?

-Скажем так - пробовал. Нам не запрещают брать помощников. Многие этим пользуются. Сложно, знаешь ли, бродить вечность в одиночестве. Тут и поговорить хочется.... А ты не для разговоров. Ты для дела. Я тебя вырвал из круга, теперь хочу проверить - что будет. Убьют или нет.

-Кого?

-Не меня же, Рит. В самом деле.

Я даже сигаретой поперхнулась.

-Отца? Или меня?

-Ага. Вот видишь, все вытянула. Старею, хоть и потенциально бессмертный.

-И много у вас было таких... патовых ситуаций?

-Ты даже не представляешь. Это не Судьба, это - Рок. А такие, как вы - роковые люди, замкнутые в кольцо, вечно умирающие один за другим. Не позавидую вам.

-Но ведь мы же не знаем, что умирали уже много раз. И отец мой не знал, например. И мама.

-Зато мы знаем. Со стороны, понимаешь, виднее, а еще легче давать определения. Чайник же тоже не подозревает, что он чайник. Кипятит себе воду раз за разом, и все его предназначение - делать кипяток.

-И если вырвать его из того замкнутого круга... разве не получится сломанный чайник?

-А никто не утверждает, что я не ломаю сейчас ваши судьбы, Рит... Я не представляю, что делаю. Мне захотелось проверить, я проверил. Каких еще объяснений ты ждешь от человека, который сам толком не знает, для чего живет и на кого работает?

-Верно! - Я внезапно рассердилась. - Что еще ждать от недоделанного Деда Мороза, который напивается после каждой драки, играет в контр-страйк с друзьями и ни разу не задумывался о смысле собственной жизни!

-Может, задумывался. Может, у него времени нет, чтобы все изменить.

-А судьбами играть у него время есть.

-Он играет судьбами, потому что это его работа. И нет его вины в том, что захотел кое-что исправить.

-Вот и идите к своему чайнику, исправляйте его. А я не хочу так! Я хочу знать смысл своей жизни!

-А почему же ты этого не хотела, когда глотала таблетки в ванной? - спокойно и даже равнодушно парировал дядя Митя. - Все мы становимся умными, когда проходит время. Задним умом, знаешь ли...

Я осеклась. Смяла сигарету в пепельнице.

-Вы уже спорили так много раз, да?

-Конечно. - Ответил дядя Митя.

-Вы же прекрасно знаете, кто и что у вас спросит.

-Безусловно.

-И вам уже давно все равно.

-Я бы поспорил.

-А со мной... так уже разговаривали?

-Это вряд ли.

-Идите вы! - Я откинулась на скамейке и уставилась в окно.

-И пойду. - Сообщил дядя Митя. - Пиво просится наружу. Извини, если не оправдал ожиданий. Или просто подумай над тем, что я сказал.

Дядя Митя подхватил недопитый бокал и как-то незаметно удалился. За окном сыпал снег, сбиваясь комьями в ребрах окна. Проносился монотонный пейзаж. Все скучно и однообразно. Как в жизни. В прошлой жизни, если более точно.

Хотелось завыть от бессилия. Наглотаться таблеток. Утопиться. Сделать что-то, что вырвало бы меня из этого непонятного состояния.

Верила ли я в слова дяди Мити? Наверное. Могла ли понять? Не знаю. Не уверена.

Подозвала официанта. Спросила:

-Сегодня двадцать пятое декабря?

-Совершенно верно. - Отозвался он, сверкая улыбкой.

Скоро умрет мой отец. Или я. Осталось только поверить в происходящее.

Склонилась над фотографией, аккуратно расправила ее, отогнула уголки.

Вот она - роковая Рита. В грязном снегу, бесформенным комочком дешевого полушубка, с подогнутыми ногами и в шапке. Мертвая. Изнасилованная. Застывшая вне времени. Гляжу в небо, и ни о чем не думаю. Как же мне, наверное, хорошо там. Совсем-совсем безупречно...

Я смяла обе фотографии и по дороге в купе выбросила их в мусорный мешок.

На следующий день приехали в Краснодар.


Где-то в Краснодаре.

17.

Зимы-то никакой и не было, по крайней мере, в том понимании, в котором привыкла видеть ее я. Холодный, колючий ветер кусал за щеки и носил по оледенелым тротуарам коричневые высохшие листья,. Вдобавок, совсем недавно прошел дождь, в воздухе пахло ледяной свежестью, а вдоль дорог собрались подмерзающие лужи.

Все, что я знала о Краснодаре - это историю о смерти и сожжении тела генерала Корнилова на рассвете двадцатого века. Учитель истории (по возрасту вполне подходивший в сыновья того самого Корнилова) любил повторять, что смерть генерала была мистической и необъяснимой. Якобы, случайно брошенная граната угодила именно в то окно, именно в ту комнату, где находился один единственный несчастный генерал. Собственно, он один и погиб. А потом тело нашли большевики, долго над ним глумились, хотели повесить и, в конце концов, сожгли где-то под городом. Учитель истории, рьяный борец за демократию - как и большинство учителей начала девяностых - даже написал большой альтернативный роман, в котором постарался смоделировать итоги гражданской войны, если бы Корнилов не погиб. Выходило что-то эпически-эмоционально-демократическое. Белое движение, без сомнения, побеждало. Красные погибали. Ленина казнили. Мир и демократия воцарились на русской земле на веки вечные... и ведь забивали голову этакой дуристикой вместо нормального преподавания истории!

Впрочем (я покосилась на дядю Митю) случайно брошенная в окно граната - это ли не движение к светлому будущему, корректировка в лучших традициях философии эгоизма? И вполне вероятно, что кто-то, вроде дяди Мити бросил гранату совсем не случайно, или направил снаряд с точной наводкой, или уговорил генерала зайти именно в эту комнату именно в этот момент. Случайности, говорите? Я как-то перестала верить в случайности.

От серого вокзала, через пару сотен метров, забрались в полупустой трамвай и загрохотали по городу в неизвестном мне направлении. Серое небо оказалось рваным, будто ветхое покрывало. Сквозь дыры скользили лучи солнца, не по-зимнему теплые. И настроение сделалось таким же - серым, с дырками света.

Дядя Митя смотрел в окно и напевал тихонько, сквозь губы: "А за окошком месяц май, месяц май...". Настроение у дяди Мити было хмурое и задумчивое. С самого утра говорил он мало, неразборчиво и общо. Об откровенном разговоре, вроде вчерашнего, можно было забыть. Да и что из вчерашнего можно считать правдой, а что - фантазией, непонятно.

Вышли на остановке, затерявшейся между домиков и голых деревьев. Только дворник в ярком оранжевом комбинезоне сметал чахлые листья в кучи. Воздух пропитался запахом вязкого дыма - лиственные кучи сжигали прямо около дворов.

Странный город Краснодар. Вроде бы и город, а вот, вокруг одноэтажные кирпичные дома с треугольными крышами, частный сектор, заборы, дворы, заросшие тротуары и протоптанные тропинки, разбитая дорога в лужах, косые столбы электропроводки. Словно оказались в безлюдной деревне - один дворник здесь и живет. И откуда-то, едва слышно, доносилось то самое: "А за окошком месяц май...".

Через несколько минут остановились у деревянного забора, из-за которого выглядывал неприметный кособокий домик, совсем не похожий на особняк в Новосибирском лесу. Из трубы шел густой белый дым. Лохматый коротконогий пес подбежал к нам и остановился, поглядывая, в ожидании. Взмахнул нерешительно хвостом.

-Во двор хочешь? - поинтересовался добродушно дядя Митя.

Пес покосился на калитку.

-Ну, заходи.

Калитка отворилась со скрипом, покосившись, обнажила широкие щели между ржавыми петлями. Вот сейчас рухнет все - и забор, и калитка - рассыплется в мелкую труху.

Под ногами скрипнула заледеневшая лужа. От калитки к дому вела узкая тропинка, а вокруг нее все заросло рыжей, высохшей травой по пояс. Местами трава свалялась, закрутилась и расползлась в стороны. С обратной стороны забора свисали остатки хмеля, похожие на толстые веревочные жгуты. Вдоль белой, крепко отштукатуренной стены дома была натянута веревка, на которой болтались пара заиндевевших юбок и черное платье с длинными рукавами. Собака прошмыгнула мимо, вильнула напоследок хвостом и скрылась за домом, во дворе.

-Снова кого-нибудь быстренько убьем и уедем? - шепнула я.

Дядя Митя ухмыльнулся. Открылась неприметная косая дверь, обитая дерматином с торчащими желтыми шляпками гвоздей, и на улицу вышла СашИванна.

Она была чуть повыше, с крашеными в ядовито-желтый волосами и в больших очках. Но сходство было не просто стопроцентным - двухсотпроцентнтым. Вплоть до звонкого: "Хе-хе!", только произнесенного с оттенком некоторой неожиданности.

-Незваные гости - хуже налёта. - Сообщила старушка, оглядывая дядю Митю от сапог до макушки. - И Сидра впустили, наверное? Ну, проходите, раз приперлися.

Это самое "приперлися" было сказано так, будто у старушки оставался единственный выбор: либо смерть, либо гости. И не факт, что смерть являлась удачным вариантом.

-Здрасте, ВаленГригорьевна. - улыбнулся дядя Митя, по-деревенски разведя руками. - А мы вот так, без приглашения. Если не желаете, говорите, не стесняйтесь. Другое место найдем, не баре.

Сестра близнец, стало быть. Хотя, отчества разные. ВаленГригорьевна, почувствовав мое любопытство, приподняла очки и присмотрелась с легким, внимательным прищуром.

-Молоденькая совсем. Как звать?

-Рита.

-Как цветок. Это неправильно. Цветы - они хрупкие. Подует на тебя ветер или солнце зайдет - рассыплешься. И что с тобой потом делать? Только выбрасывать. - Она посторонилась. - Проходите, проходите, тепло выпустите.

Мы прошли сначала в темные, тесные сени, в которых скверно пахло сыростью (мимо полок с пустыми трехлитровыми банками и паутиной), потом, за еще одной косой дверью, в прихожую, которая оказалась и жилой комнатой одновременно. Разуваться надлежало у изголовья старой железной кровати с высокими дугами. Такие кровати, наверное, только и сохранились в древних кубанских домиках. Наследие предков. Тут и печь еще дровами топится... Я огляделась - точно. В соседней комнате стояла печь, доносился веселый, уютный треск, мелькал огонек, а рядом лежали дрова.

Сразу стало как-то тепло. Накатило ощущение одомашненности, будто всю жизнь я жила в таком вот крохотном домике, топила печь, приносила воду ведрами из колодца, штукатурила стены и заправляла древнюю, как мир, кровать. Романтика! Наверное, только так и рождается мечта об уюте. Когда с детства имеешь телевизор, центральное отопление, горячую и холодную воду в ванной - и ванна тоже есть - когда можешь позволить себе нагревать чай в электрическом чайнике и печь пирожки на газовой плите, вот тогда рождается мысль о русской печки, о романтике в духе "возэ баба воду" или "я ж тэбя пидманула" и что-то там еще... Очень удобно мечтать о дровяной печке, прижимаясь боком ктрубе отопления.

-Проходите, не стесняйтесь. Места на всех хватит. - Проскрипела ВаленГригорьевна, появляясь за спиной. - Тапочки не предлагаю, потому что нету их. Нежданным гостям разве что хлеба кусок... шучу, шучу. Скоро ужин подоспеет. Надолго к нам?

-Дня на три-четыре. - Сообщил дядя Митя.

ВаленГригорьевна помрачнела.

-Шумных компаний не водить, появляться, по возможности, поздно, не пить, курить на улице. Нужда утром - на улице, ночью - в ведерко в сенях. Не промахиваться. Особенно это вас касается, Митяй. Спать будете здесь. Вот одна кровать, вон вторая, у окна. Двери, если девушка стесняется, закрывайте. Но будет душно.

Она знала его по имени, да и вообще, видимо, встречались не в первый раз. ВаленГригорьевна выдержала паузу, свойственную гениальным актерам, что идут по жизни с сотнями ролей за пазухой, и поковыляла к печке, где шваркали у нее сковородки и кастрюли - источающие самые разнообразные, но без сомнения ароматные, запахи.

-Она готовит, как Бог. - Шепнул дядя Митя. - В том смысле, что если бы Бог существовал, то он бы точно так и готовил.

-Я все слышу! - отозвалась ВаленГригорьевна сквозь грохот посуды. - Не смейте в моем доме сомневаться в Боге. Вы все умрете, а Он - вечен.

На это возразить было нечего. Я взяла сигареты и вышла на улицу.

Во дворе, сразу за домом, поднимался в небо развесистый старый орех. Ствол у него был такой толщины, что даже страшно становилось, если подумать, сколько лет он здесь растет. Ветки ореха были голые, черные, зимние. Под деревом с одной стороны высилась куча гниющей листвы, а с другой стоял квадратный стол с лавочками. Стол был тоже черный, грязный, безжизненный. Я села на край лавочки и закурила. Колючий ветерок то накидывался с радостью, то отступал для передышки.

Из крохотной конуры возле забора выбрался Сидр, подошел, виляя хвостом. Я потрепала его по плоской морде, почесала за ушами. Пес зажмурился и положил морду мне на колени. Хороший пес, добрый.

Спустя пару минут, из дома вышел дядя Митя с граненым стаканом в руке. Стакан был наполнен мутной жидкостью.

-Вы это пить будете?

-Старушка варит лучший самогон в городе. - Сказал дядя Митя, присаживаясь на лавочку рядом. - Неужели не попробую?

-Кто она такая?

-Имеешь в виду, почему она похожа на СашИванну? Так я тебе скажу. Потому что сестры.

-А отчества разные.

-Это ничего. Я встречал близнецов, которые друг на друга не были похожи, но, все же, были близнецами. И такое случается.

Дядя Митя посмотрел на стакан с чувством глубочайшего сожаления, будто понимал, что выпитый спирт уже никогда не вернется, а выпить что-то подобное больше не получится. И все же выпил, залпом, сощурившись и вытянувшись в струнку, будто прапорщик на параде. Из глаз его брызнули слезы. Дядя Митя смахнул их тыльной стороной ладони, выдохнул широко открытым ртом и, покосившись на Сидра, сказал:

-Рит, к тебе завтра придут.

-Кто?

-Один из наших. Ты вмешалась в графики и нарушила предопределенность хода вещей. Звонила вчера по телефону Костику?

Я глубоко затянулась, втянула голову в плечи - не от холода, конечно же.

-Звонила.

-Ты сказала Костику, что его мать умрет, верно? А его мать - наша линия. Она должна умереть в январе. А теперь Костик едет к ней в Новосибирск. Не выдержал, насторожился, решил забрать мать к себе, чтобы вылечить. Наших девять человек поехали на перехват. Графики сбились на четыре дня. Понимаешь? Натворила дел.

-Никто не запрещал...

-Но и не разрешал. Я что говорил? Никаких контактов. А ты, конечно, молодец.

Помолчали. Я задумчиво гладила Сидра, а он лишь вилял радостно хвостом. Хорошо быть собакой... как в старом стишке. Никаких забот. Только писать надо в положенном месте, а то натыкают мордой...

-И что со мной сделают?

-Откуда я знаю.

-Вот вы, например, всех убиваете и колотите.

-Может, и тебя поколотят. Выпорют ремнем по попе, чтоб слушалась старших. Эгоистка, блин.

-Хорошая перспектива. - Я затянулась так, что сигарета свернулась серым пеплом до самого фильтра. - Но ведь есть в этом и хорошая сторона.

-Какая?

-Я доказала, что судьбы не существует. Всегда можно сделать что-то, что не было запланировано.

Дядя Митя помолчал, задумчиво глядя на старый орех, потом кивнул.

-Может быть ты и права. Но, честное слово, не хочется, чтобы ты болталась тут завтра в петле на сухой ветке с сигареткой в посиневших губах.

Я тоже посмотрела на дерево. Макушка его покачивалась на ветру, а на ветках сидели вороны.

-Я вам не верю. Моя смерть - это тоже изменение судьбы.

-Вовсе нет. Это всего лишь очередная петля.

-Которую вы снова не сможете размотать?

-У меня есть немного времени. Доживу до Нового Года и снова попытаюсь.

-А вы когда-нибудь задумывались над тем, что ваша петля - это пытка или наказание? Что гипотетический Бог решил вас, скажем, проверить. И что нет никаких графиков, судеб, светлого будущего, и инопланетян нет, а есть некое высшее существо, которое, например, развлекается. Или ставит опыты. Знаете, как с крысами. Сажают их в стеклянный лабиринт и наблюдают. А крысы бегают по лабиринту и не подозревают, что выхода из него нет. А есть - знаете что? - лаборант, который записывает показатели. Пишет: крыса пробежала по кругу за двадцать две минуты и сорок четыре секунды; крыса убила другую крысу; крыса нашла сыр за сорок две секунды... и так далее. А крысы бегают себе, бегают, и думают, что это и есть их жизнь.

-Интересная теория. Но в ней один недочет. Лично мне кажется, что лаборанту давно надоело следить за нами, и он ушел спать. А мы бегаем, бегаем, сами себе придумываем жизнь. И нет никаких пыток или наказаний. Есть бессмысленность. А это много хуже, потому что бессмысленность - бесцельна. А человеку нужна цель, иначе он превращается в животное.

-У вас есть цель - ваши графики, ваша теория о светлом будущем.

-О, она такая же бессмысленная, как жизнь лабораторных крыс, которых забыли в клетке. Без финала, без высоких идеалов, без результатов. Придумали себе теорию, получаем графики - и больше ничего. Конец света не за горами, знаешь ли.

-Тогда почему бы вам не бросить все это дело?

-А почему ты пошла со мной в то утро? Почему не выскочила из поезда на первой же остановке?

Я пожала плечами.

-Было... интересно, чем все это кончится.

-Вот и мне интересно. Бессмысленно, но интересно. Буду умирать, и тогда пойму, прожил ли свою жизнь зря, или успел сделать что-нибудь полезное, проложил тропинку в светлое будущее или нет.

Скрипнула калитка. Сидр поднял голову, насторожился, но в следующее мгновение расслабился и засеменил к зашедшему, виляя хвостом.

Во дворе появился высокий, худой человек в темном плаще с поднятым воротником. На вид ему было лет двадцать, не больше. Человек прятал лицо, опустив подбородок, так, что хорошо видны были только его глубоко посаженные глаза и широкий лоб. Человек был абсолютно лыс. Руки он держал в карманах, шел неторопливо и нескладно, пошатываясь, будто закоренелый алкоголик или наркоман.

Увидев нас, человек нерешительно остановился. Стоял он тоже неровно и пошатывался.

-А ВаленГригорьевна дома? - спросил он, и стало понятно, что человек действительно смертельно пьян.

-Ага. Заходи. Только тебя и ждет. - Добродушно отозвался дядя Митя.

Когда человек скрылся в доме, дядя Митя шепнул:

-Это Никита. Местный поэт, постмодернист, широкая знаменитость в узких кругах. Пишет строго против правил, рифмует "школу" с "школотой" и считает, что его не издают по причине всемирного литературного краха.

-И что он здесь делает?

-За спиртом пришел. Все местные поэты закупают спирт у ВаленГригорьевны. Она их поддерживает, так сказать, на плаву. Поэту без алкоголя никак. Особенно постмодернисту.

-Готовит их к светлому пути на стену, в рамочку, к СашИванне? - спросила я, вспоминая и сон, и реальность.

-А ведь тоже верно. - Согласился дядя Митя. - Кто знает, в чем цель истинного поэта? Может, в том, чтобы затаиться на фотокарточке, в рамке, на стене, и ждать своего часа?

Я не стала спорить.

-Старушка не производит впечатления той, кому нравятся незваные гости.

-Незваные гости - это мы с тобой. А местные поэты-алкоголики - это заработок. Стабильный, хороший заработок. И слава человека, который поддерживает культуру на плаву. Улавливаешь тонкости?

-Кажется, улавливаю.

Я вновь закурила. Скрипнула дверь, лысый человек в плаще вышел на улицу. Руки его по-прежнему были в карманах, но теперь в недрах плаща однозначно скрывалась заветная бутылочка с мутной жидкостью. Человек замер, поглядывая на нас, потом спросил сухо, со скрипом:

-Сигаретки не будет?

Подошел ближе. Я протянула ему две сигареты разом. Одну человек спрятал за ухом, вторую утопил в бледных тонких губах и попросил прикурить.

-Поэт? - спросил дядя Митя, тщательно скрывая улыбку.

Человек не без подозрений кивнул.

-Знаете меня?

-Кто же вас не знает в Краснодаре?

-Действительно. Увлекаетесь постмодерном?

-Немного. Я больше по классике. Пушкин, там, Некрасов, Пастернак.

-Неинтересно и старо. Язык нужно менять, развивать, рушить границы. Человеческий язык ленив, эгоистичен, и без внешних раздражителей стремится к штампам и повторениям. Помните, как сопротивлялись при большевизме отмене "ятей" и "еров"? А реформа, без сомнения, была нужна. И сейчас она зреет. Тем более, в поэзии. Поэты - это революционные массы, которые ломают привычные устои...

-И пожирают тех, кто их породил. - Подхватил дядя Митя.

-А хотя бы и умру в забвении, но зная, что совершил кое-что воистину великое. - Сверкнул взглядом человек и даже весь как-то подобрался, вытянулся. - У нас завтра собрание в Доме Книги на Красной. Подъезжайте, послушайте мою лекцию о революции в поэзии.

-Без сомнения.

Человек кивнул дяде Мите, потом мне (думала, что еще щелкнет каблуками кожаных сапог, но он этого не сделал), потом развернулся и стремительно зашагал к калитке.

-И мы действительно туда пойдем?

-Не из-за этого самовлюбленного постмодерниста, конечно. Есть две цели. Одна побольше, вторая - тебе на разминку, чтоб не скучала.

-Спасибо. Я и так не скучаю.

-А завтра будет еще веселее. - Он помолчал, разглядывая пустой граненый стакан. Потом спросил. - Как думаешь, будущее за такими, как Никита?

-Скорее, за проститутками, риэлторами, революционерами и сектантами.

-Вот и я так думаю. Хотя, с кем лучше, сам черт не разберет.

-Лучше вообще не думать о будущем. Вам есть до него дело? Мне - не особо. Настоящее вот оно, вокруг, и гораздо ценнее, чем что-либо другое. Вы изменяете жизнь в настоящем, а не в будущем. Что там случится дальше, без вашего вмешательства, все равно.

-Главное, что это случится.

В дверях возникла хмурая ВаленГригорьевна в темном халате и тапочках.

-Кушать будете? - спросила она. - Если будете, то идите. Я вас второй раз звать не стану, не любовники.

Сказала - и исчезла за дверью.

-Странная она.

-Любит одиночество. Гости ей, как обуза.

-А зачем тогда терпит?

-Какое-то соглашение у них. - Неопределенно ответил дядя Митя. - Может даже - кровное.

Вороны с карканьем сорвались с веток ореха и улетели. Над головой заклокотало. Холодные, резкие капли дождя царапнули по щекам. Начинался южный зимний дождь.


18.

Он шел почти всю ночь - дождь со снегом. Стучал по стеклу, сползал снежными мокрыми хлопьями, таял. В мире вокруг дома урчало и грохотало, тряслось и постанывало. На контрасте - у дровяной печки с ее нежным запахом, мерцающим огнем, потрескиванием поленьев - было как-то по-особенному тепло и уютно.

Я сидела у огня, закутавшись в серый плед, от которого пахло старостью и давно минувшим временем, а старушка ворочалась позади, скрипела пружинами кровати и ворчала что-то о крысах, которые любят кусать за пятки забывчивых гостей.

Идти в соседнюю комнату не хотелось. Там было темно, над головой стучал дождь, и скрипело так, будто по чердаку кто-то ходил.

Я смотрела на огонь, играющий бликами сквозь неплотно прикрытую заслонку. Моя собственная тень размазалась кляксой по стене. Прошло какое-то время, и к тени присоединилась еще одна - высокая, худая.

-Привет. - Сказал отец, присаживаясь рядом.

-Я снова сплю?

-Ну, конечно.

-Тогда я могу сказать тебе, что ты все еще жив. В этом времени.

-Я знаю. Может быть, я и останусь в живых.

-Тогда умру я.

-И такое может быть.

Он взял кочергу, открыл заслонку и разворошил угли. Искры брызнули в разные стороны, посыпались из печки на металлический поддон и с шипением почернели.

-Меня могут завтра крепко поколотить.

-Не удивлен. Это в твоей манере. Нахамила кому-то?

-Если бы. Наоборот. Общалась с одним милым человеком.

-Костик хороший паренек. Береги его.

-Боюсь, я с ним больше никогда не увижусь.

-Не зарекайся. Ты же один раз смогла изменить судьбу. А где говорят "раз" всегда можно сказать и "два".

Я посмотрела на отца. Он ворошил угли кочергой и, казалось, не мог оторвать взгляда от искорок, снующих туда-сюда по поддону. Снующих - и умирающих.

-Ты зачем приходишь?

-Просто так.

-Может, хочешь дать совет?

-Боюсь, я всего лишь твое воспоминание.

-Но если это будет моя логика?

-Тогда, вполне возможно. - Пожал плечами папа.

Я перевела дух.

-Ты считаешь, что все это - правильно?

-Считаю, что можно было бы и обойтись без завтрашней порки, но в целом нет ничего плохого, чтобы помочь дяде Мите разорвать временную петлю. Хуже от этого никому не будет.

-А как же то, что он убил беременную женщину?

-Но ты же веришь, что она могла родить сына божьего?

-В сына божьего может быть, но не в конец света.

-Думаешь, тебе дадут подготовиться к концу света? Мне кажется, финал жизни будет столь стремителен, что никто ничего не поймет. Просто - фьють - и никого нет. Никакой романтики, никаких последних особей, сидящих на берегу океана.

-Наверное, ты прав. - Кивнула я. - Но разве можно оправдать убийство?

-Нет, нельзя. Поэтому дядя Митя каждый раз возвращается обратно, чтобы пройти свой путь до конца. Это его наказание. За смерти людей. Он не видит другого решения проблемы - кроме как убить беременную женщину. Иногда не своими руками, но это определенно не решает проблему. Смерть есть смерть.

-Но рождение ребенка уничтожит мир. Разве нет?

-Нет. Рождение ребенка само по себе безвинно. Это чудо. Это подтверждение того, что существует некто, создавший нашу вселенную. А вот людские желания - это гибель мира.

-Значит, нужно оградить ребенка от людей?

-Тоже вариант. - Согласился папа. - Но не единственный выход.

-А какой наиболее верный?

Папа пожал плечами.

-Ты же понимаешь, путей решения много. И дядя Митя наверняка не раз и не два обдумывал их все.

-Но что же его тогда держит? Зачем он каждый раз убивает?

За спиной заворочалась ВаленГригорьевна. Уголек больно обжег кожу на запястье - и тень растаяла. Я проснулась. Дождь за окном стих.

-Можно вечно смотреть на огонь, но он не даст верного ответа. - Скрипуче сообщила из темноты старушка.

Я поднялась, подобрала края пледа и перебралась в другую комнату. На кровати у входа спал на спине дядя Митя. Огонек ноутбука мерцал на вздымающемся и опускающемся животе. Я легла на свою кровать и попыталась вновь вспомнить отца. Ничего не получалось. Да и правильные ответы, казавшиеся такими логичными и ясными, сделались с пробуждением туманными и неоднозначными. Я подумала, что жить во сне, наверное, намного проще, а потом провалилась в глубокий сон без сновидений.


19.

-Дай девочке время. - Сказал дядя Митя, разделяя слова долгими паузами.

В доме было прохладно. За ночь огонь в печке погас, тепло выдувало сквозь приоткрытую дверь. Я проснулась - будто выпрыгнула из серого тумана - открыв глаза, увидела за столом дядю Митю и сутулого человека из прошлого. Я видела его раньше - в квартире СашИванны, да и еще раньше, где-то... но совершенно не помнила имени. Да и звали его как-то?

Человек был сер и мрачен, хмурил брови. Он пил что-то из большой керамической кружки. А дядя Митя ел бутерброд.

-У нас сейчас заезд в центр города, потом вечер постмодернистов. До вечера потерпит, а?

-Митяй, я бы с радостью. - Говорил сутулый человек. - Но, сам понимаешь, в нашей ситуации время - деньги.

-В моей ситуации совсем наоборот.

-А ты все петляешь?

-Ага.

-Встречал меня?

-У старушки в Питере, в начале января.

-И что я там делал?

-Как всегда. Ворчал и торопился. Сколько ты уже заработал? Миллионы, миллиарды?

-Ах, Митяй, какое это имеет значение? У тебя один путь, у меня другой. Я же не считаю твои безвозмездные достижения, не спрашиваю, сколько ты совершил добрых дел. Сотни? Десятки!

-И горжусь каждым поступком.

-Я тоже горжусь. Своими поступками.

Дядя Митя доел бутерброд, вытер усы согнутым указательным пальцем.

-И все же. - Сказал он. - Дай мне Риту до вечера. Потом делай с ней все, что необходимо.

-Таскаться с вами целый день? - нахмурил бровь сутулый.

-Может погулять по городу.

-Он слишком правильный для меня. Нет здесь необузданного русского веселья. Народ пиво на улицах не пьет, проституток только по вечерам встретить можно, хлеб дешевый и мягкий... Даже милиционеры чистенькие, улыбаются и блюдут. Не по мне это.

-Твоя стихия - разруха, паника, бесчеловечье...

-Истина.

-...отсутствие морали, людское горе, мор.

Сутулый человек улыбнулся:

-Ничего не могу с собой поделать. Смерть - штука некрасивая. Никто не умирает с улыбкой на устах, разве что психи. Я их называю финалистами. У них получился финал - они улыбаются. А в остальном, Митяй, ну разве найдутся люди, которых сожрала болезнь до самых косточек, а они счастливы? Нет таких. Поэтому и работа моя - неблагодарная.

-А тебе все это и нравится.

-Работу надо любить. Иначе это не работа, а тоска смертная. Ты же любишь свою петлю. Любишь, верно? А за что? Потому что делаешь людей похожими на персонажей в книге. С твоей точки зрения - это замечательно. С их точки зрения - не всегда. Ты же из людей марионеток делаешь, Митяй. Я бы даже с тобой поспорил на счет добра и зла, всего этого морализаторства в прошлом и будущем. Но мне лень. Сегодня - точно не буду. Как-нибудь в другой раз.

Странный диалог, возможно, продолжался бы и дальше, но тут оба заметили, что я проснулась.

-Доброе утро. - Сказала я и села, кутаясь в плед. Босые ноги коснулись холодного пола.

Вот бы еще заболеть, будет всем счастье.

-Наказывайте меня, не тяните. Виновата, сознаюсь. Только в туалет дайте сходить и зубы почистить. А то умирать с полным мочевым пузырем как-то... некультурно, что ли?

Сутулый пожевал губами и внезапно расхохотался - грубо, с хрипотцой, хлопая себя по костлявым коленям длинными серыми ладонями.

-Ну, девочка! Молодец!

-Ежик. Я же говорил - ежик. - Смущенно пробормотал дядя Митя.

-Ладно, ваша взяла. - Сообщил сутулый, отсмеявшись. - Даю вам срок до вечера, а потом, стало быть, приду. Там и рассчитаемся.

Он хлопнул себя по коленям еще раз, поднялся. Дядя Митя как-то чересчур облегченно хихикнул.

-Ах, да. Сотовый отдай, милое дитя. Мне еще сегодня на три встречи, могу забыть.

Я передала телефон. Сутулый улыбнулся, обнажив ряд безупречных зубов, и был таков. С его уходом стало теплее.

Я взяла одежду и вышла в другую комнату, переодеваться.

ВаленГригорьевны в доме не было. В печке едва тлели ночные угольки. Около печки приютилась крохотная кроватка, а над ней во всю стену были развешаны фотографии, в рамках и без. С фотографий на меня смотрели разнообразные лица: серьезные и улыбающиеся, молодые и старые, в шляпах и без, лысые, волосатые, остроносые, голубоглазые. Некоторые фотографии были черно-белыми, другие потрескались и выцвели от времени. Кое-какие были совсем старые, отретушированные, с кривыми, блестящими склейками скотча.

-Жуткий тип, да? - спросил дядя Митя.

-Почему-то мне кажется, что ему доставляет удовольствие... эээ, исправлять ситуацию.

-Это его работа. Так же как моя - следить за графиками.

-Вот так ходит и подчищает следы тех, кто уклонился от судьбы?

-Верно.

-А у него за спиной наверняка ходят те, кто подчищает следы за ним.

-Вертикаль мироздания. Просто бюрократический кошмар.

-Но он же меня не убьет?

-Не убьет. Может быть, ему вообще станет неинтересно, тогда отделаешься легким испугом.

-А в самом плохом случае?

-Не бывает самых плохих случаев. Знаешь, как в поговорке об упавшем на самое дно и услышавшем стук снизу? Так и здесь.

Я переоделась, вернулась в комнату. Дядя Митя пил чай.

-Каждый выдержит столько испытаний, сколько взвалит на его плечи Господь. Здесь такая же ситуация?

-Не богохульствуй. - Предупредил дядя Митя. - ВаленГригорьевна все слышит.

-А где она?

-Ушла за покупками. Не любит компаний.

Утренние расспросы закончились, я пошла сначала в туалет - обнаружила за домом, если идти по узкой, заросшей тропинке, деревянную кабинку с дыркой в полу - а потом умылась (ковшик с кипятком из чайника, разбавленный холодной водой из ведра). Утренний экстрим существенно взбодрил, в дом я вернулась в ожидании нового приключения. В печке потрескивали дрова. Дядя Митя все еще пил чай. Он будто бы никуда не торопился.

Я села напротив, намазала теплый хлеб темно-желтым, почти оранжевым, густым сливочным маслом, и развела себе кофе. Сахар был коричневый, намокший и от этого разбухший - но, тем не менее, невероятно сладкий.

Дядя Митя дождался, пока я позавтракаю, после чего сообщил, что нам надо выдвинуться в центр. В центре нас поджидала девушка Настя, бывший фотограф. Что с девушкой не так, и каким образом нам надлежало исправить ее без сомнения несчастную судьбу, дядя Митя не сказал.

На остановке было пусто. Трамваев на горизонте тоже не наблюдалось. Голые ветки скрипели на ветру, а под ногами хрустел иней, успевший затянуть тонкой пленкой скопившиеся за ночь лужи. Южная зима - то еще испытание. Мягкий климат, блин.

-Если вы опоздаете с выполнением какого-нибудь задания - что вам будет?

-Ничего. - Пожал плечами дядя Митя. - Кто-нибудь другой обязательно выправит.

-Ваши друзья, с которыми вы все время пьете на кухнях?

-Ага, именно они.

-Вы вроде как гоняетесь друг за другом? В чем же тогда развитие? Получается, что каждый из вас топчется на одном месте.

-В конце концов, вытопчет дыру и провалимся в нее. А там, в дыре, совсем другой мир. Радостный и ленивый.

Дядя Митя ухмыльнулся собственной шутке. Наверное, он и сам не знал, что делает и для чего. Привычка. Положа руку на сердце, ведь очень многие так работают - по привычке. Некоторым это даже нравится. По привычке встают на работу, по привычке причесываются, умываются, смотрят новости, едут в трамвае, на машине, в метро, потом по привычке же просиживают штаны за компьютером, или кладут кирпич, или просто пьют в перерывах между обходом пустых вагонов или железнодорожных путей. И вся жизнь так проходит - по привычке. Даже всевозможные ритуалы, символы, правила и инструкции - это всего лишь средства для того, чтобы привычные вещи казались уютными и нерушимыми.

Я же вот так, по привычке, закурила, а пока затягивалась - раз, второй, третий - подъехал трамвай. За окном грохотал вместе с трамваем скучный зимний пейзаж, будто разукрашенный серыми красками, бледными тонами, а рисовал все это безразличный, депрессивный художник, которому только одно и надо - вывалить на полотно все свои переживания и боль.

Через две остановки в вагон зашел сутулый, улыбнулся, сел рядом.

-У меня окно. - Сказал он. - Решил, а почему бы и нет? Все равно делать нечего.

Сразу стало неуютно. Сутулый производил впечатление человека, который мог испортить любой праздник простым появлением. И улыбался он неприятно, будто показывал белые, конечно же, искусственные зубы, именно для того, чтобы все вокруг видели... и восхищались?

-Трудное утро! - рявкнул сутулый на весь вагон, потом перешел на театральный полушепот. - Трудный день, господа и дамы. Человек прыгнул с моста между Краснодаром и Адыгеей, и совершенно непонятно было, на чьей территории он умер. Как его оформлять? По кумовьевски или по братски? И даже страшно представить, если он мусульманин, а мы его на христианской земле, или же наоборот!

-И ты что? - безразлично спросил дядя Митя.

-Я его в лоб спросил, зачем он такую петлю закрутил? Куда мне его тащить? Наверх или вниз? Наверху не примут, внизу - засмеют. Он мялся, как тряпка, ничего вразумительного сказать не мог. Пришлось его пару раз в воду окунуть.

-И он заговорил?

-Еще как! Все выложил, как на духу. Про жену свою, изменницу, про интеллигентское прошлое, про родителей доставучих - из тех, кто всю злобу в себе копит, а потом по вечерам на соседей обрушивает. Страсти, одним словом. Сил у него нет терпеть. Не железный он человек, ни разу.

-И что вы делаете с не железными людьми? - спросила я.

-А что с ними делать? Убился же! Перековывать поздно, воскрешать - рано. Оставил его там, в мутной реке, пусть плывет себе потихоньку, цепляет башмаками илистое дно и размышляет о том, что сделал в жизни не так.

Сутулый противно рассмеялся.

-У него жизнь - мелодрама. А я не люблю мелодрамы. Вот если бы он подумал хорошенько и соорудил из собственной судьбы, хотя бы трагедию, тогда да! В трагедии есть смысл. Смерть обретает другие оттенки. Она все также пахнет гнильцой и разочарованием, но тут хотя бы возникает, скажем, оттенок небессмысленности. А смерть ради чувств - это уже бессмысленность. Тривиальная, ненужная и бесполезная.

-А как бы он сделал трагедию? Чего бы вы хотели от него?

-Я-то? Ну, скажем, чтобы набрался человек смелости и разобрался с женой. Поговорил хотя бы, спросил у нее в лоб, изменяешь, мол, просто так или есть далеко идущие цели? А жена бы съехала от него и подала на развод. Трагично? Трагично. Но не так бесхребетно, как в случае прыжка с моста. И с родителями бы разобрался. Сцена, скажем, в гостях. Родители его начали цеплять, тридцатилетнего раздолбая, мол, и жена никакая, и зарплата маленькая, и одевается плохо. А он возьми и взорвись. Напился, разругался, припомнил маме, как она его в детстве по голове била папкой, а папе припомнил, как он его с собой на море не взял, хотя обещал, и еще много чего припомнил, яркого, злого, потаенного. И вот так разругался, что обратно дороги уже не было, все мосты сжег, пепел развеял, а спички спрятал. Вызвал такси, уехал. Куда глаза глядят уехал, потому что делать в этом городе ему больше было нечего. Трагедия, одним словом. А потом все пил, пил, тратил деньги, уволился и оказался на грани между нормальной жизнью и каким-нибудь бомжицким, прости господи, существованием. Но опустится не успел, потому что решил вдруг, в последний раз (о, этот последний раз) выяснить все с женой, закрыть все вопросы и еще раз сжечь мосты, чтоб наверняка. Отправился пешком в город, по дороге вновь напился, попал под дождь и совершенно нечаянно, неуклюже свалился с моста в реку, где и утонул. И вот тут я принимаю его с распростертыми объятиями. Герой трагедии! Умница мужчина! Есть, за что поставить жирную точку в финале жизни. Согласитесь, что трагедия всегда выгоднее мелодрамы!

-Трагедия играет с другими чувствами. - Заметил дядя Митя. - Сожаление, боль от утраты... нет теплоты. Мелодрама же дает эмоциональный выход. Человек, совершенно верно, умирает с улыбкой на губах. Может быть, не всегда это улыбка радости, но обязательно - улыбка!

-А нужна ли она? Скучный символ непонятного чувства!

-Почему же непонятного? Все предельно ясно - выражение радости.

Сутулый скривился.

-Но ведь скучный же символ, согласись! Все эти шаблонные фразы: "Проснулся с улыбкой на устах", "Он умирал с улыбкой", "Сладко улыбнулась" и так далее, по сценарию. Что они описывают, что дают? Радость? Скорее, описание, без каких бы то ни было чувств. Скучно и однообразно. В порнографии тоже "сладко улыбаются", а какой-нибудь престарелый маньяк, вспоминая прошлое, может "улыбнуться перед смертью". Он тоже рад. Но какой от этого толк? Разве даст нам что-то эта улыбка в контексте всей его жизни? Не даст. И только трагедия, без всяких ваших улыбок и чувств, рождает обнажение сюжетной линии, вызывает в нас, наблюдателях, удивление, восторг, я бы даже сказал - зависть, повод сказать: "Вот, как жил человек! А как умер! Я б тоже так хотел". Конечно, не хотел бы, но сказать-то можно. И никаких улыбок.

-И ваша задача - все сводить к трагедии? - осторожно спросила я.

-Это его задача. - Кивнул сутулый на дядю Митю. - А я всего лишь маркирую. Ставлю метки, так сказать. В конце концов, финал любой человеческой жизни, это, по своему, трагедия. Но лучший маркер - это жирная, красивая точка в финале.

-Это мы еще поспорим. - Сказал дядя Митя.

Тут и доехали.

Сутулый засунул руки в карманы и втянул шею. Вид у него сделался несчастный и продрогший, как у курицы.

С неба посыпала мелкая крупа, которую ветер закручивал воронками и разметал по тротуарам. Людей было немного, а те, кто решился выйти на улицу в этот морозный день, брели, словно сомнамбулы, не замечая ничего вокруг. Здесь была совсем не зимняя погода, а словно совсем недавно прошла осень, и мир застыл в ожидании первого, настоящего, снега. А снег все не падал и не падал, небо дразнило мелкой крупой, да мороз предательски тонко стягивал лужи льдом... в такую погоду хорошо сидеть в кафе, пить горячий шоколад, закусывать тортом, или - что сейчас модно - роллами по скидке (два по цене одного), и чтобы вокруг хотя бы капелька густого, желтого света, а не серость, намертво въевшаяся во все вокруг.

Дядя Митя посмотрел на часы, огляделся, и пошел к кафе на углу улиц. Кафе было большим, со стеклянной стеной, сквозь которую была видна часть улицы и большая площадь с памятником то ли Ленину, то ли Пушкину. Прохожим, впрочем, тоже было неплохо видно внутренности заведения.

Мы сели за столик у окна. Смотреть на улицу было холодно, я ткнулась носом в меню.

-И вот еще. - Сказал вдруг сутулый. - Если я когда-нибудь приду по твою душу, Рита, постарайся сделать так, чтобы тебе не о чем было жалеть.

-Не пугай девочку. - Буркнул дядя Митя, раскладывая на столике ноутбук.

-Я не девочка. И не из пугливых. И вы же наверняка уже приходили...

-Приходил? - сутулый посмотрел на дядю Митю.

Тот кивнул.

-Куда ж от тебя деться? Но не в этой жизни. Не в мелодраме, так сказать.

Я заказала кофе, сутулый - зеленый чай, а дядя Митя разливного, живого, кубанского.

О, этот сладкий, густой аромат! Я сделала глоток и поморщилась от удовольствия. Спросила:

-Долго будем сидеть?

-Минут десять. Может, чуть больше.

Отлично. Можно не торопиться. Кофе был будто из прошлой моей жизни. Настоящий, вкусный, крепкий.

Сутулый достал откуда-то тонкую овальную мензурку, наполовину наполненную белым порошком, отвинтил крышку и высыпал содержимое в чай. Чай стремительно покрылся буроватой пенкой.

-Ваше здоровье. - Шепнул, причмокивая, сутулый, и залпом выпил. Глаза его сделались влажными.

-До добра не доведет. - Сказал дядя Митя. Он снова бегал пальцами по клавиатуре и, казалось, ничего не видел вокруг.

-Кому как, а помирать все равно придется. - Философски отозвался сутулый. - Добро не влияет на смерть никоим образом. Вот, взять, к примеру, Христа. Умер за добро, подвиг совершил, можно сказать. И что в итоге? Умер в тридцать три года, а мог бы прожить все пятьдесят. Да, сделался символом, образом для подражания, иконой... но если бы еще прожил лет на двадцать больше - сколько бы полезного совершил? И, может быть, люди бы следовали его словам более вдумчиво, чем сейчас. Не спорю, умер эффектно, трагически... но принес ли в итоге много добра в мир? Не уверен.

Дядя Митя старательно игнорировал развесистые, будто виноградные лозы, речи сутулого. Было в них что-то пустое, ненужное, сказанное для галочки или чтобы произвести какой-нибудь видимый ему одному эффект. Вскоре включился защитный механизм, и я задумалась о своем, наслаждаясь кофе.

Потом дядя Митя сказал, что пора идти.

-Я, пожалуй, останусь. - Сказал сутулый. - Пока я наблюдатель, мне можно.

-А как же окно?

-Увы, моя мерзкая душонка требует тепла и уюта, вместо холода и снега на улице.

Возразить было нечего, да и не хотелось. Мы вышли. Снег все еще сыпал, устилая тротуары хрупким крупяным одеялом. Ветер однозначно сдавал позиции. Кто-то говорил: "Зима пришла! Зима!", а я не могла взять в толк - какая же это зима, если даже снежный ком не слепить? Так, баловство одно.

Дядя Митя взял меня за плечо, шепнул:

-Переходим через дорогу.

Перешли.

Дядя Митя шепнул снова:

-Видишь, впереди парень в очках, заумник типичный, из тех, кто слушает "Арию" и читает фэнтези, но при этом совершенно не знает, как поменять смеситель? Я самоустраняюсь на десять минут, а ты его задержи, будь добра. Смотри, чтобы он не зашел вон в то питейное заведение хотя бы минут пятнадцать. Поняла?

-Поняла.

Дядя Митя подмигнул и действительно самоустранился, растворившись в подворотне.

В голове зароились разом сотни мыслей. Как это всегда бывало, когда я выступала с лекциями перед шумным, галдящим классом, задрожали ладони, а в животе что-то бесшумно упало. Надо было срочно что-то придумать.

Веди себя естественно.

-Сигареты не будет?

В современном мире - это естественно. Женщины стреляют сигаретки у парней - действенный способ знакомства.

-Не курю. - Буркнул парнишка, огибая меня по кривой.

И что еще оставалось делать?

Я схватила его куртку, рванула к себе. Парнишка обернулся: острое лицо, тонкие губы, круглые очки в тонкой оправе на серых, крохотных глазках. Похож на мышонка из мультиков. Замкнутого, побитого жизнью мышонка.

-Чего тебе? - и голос ломающийся, подростковый.

Сколько ему лет? Шестнадцать? Семнадцать?

О, боги, что же я делаю?

Взяла его за руку, так крепко, чтобы не смог сразу вырваться, и подтянула к себе. От парнишки резко несло огуречным лосьоном от прыщей. Никто из парней никогда не признается, что протирал этой гадостью щеки и лоб.

-Не помнишь меня? Я - Рита.

Он дернул руку, но нерешительно, неловко.

-Ян. Ну, имя такое... - Шумно вздохнул. Его пальцы впились в мои. - А ты откуда меня знаешь?

-От верблюда. Что за глупые вопросы. Или совсем все забыл?

Веду себя, как дура. Снежная крупа ложилась на плечи его кожаной куртки, соскальзывала вниз, по рукам, на наши ладони - и таяла.

В это мгновение, когда парнишка открыл рот, чтобы что-то сказать, я внезапно поняла, что знаю о нем абсолютно все. И его прошлое, и его настоящее, и - что важно - его будущее. Он не совершал никаких подвигов в своей жизни, он просто жил, как живут миллионы людей вокруг. Пытался играть на гитаре, сочинял какие-то стихи (сначала мрачные, готические, потом о любви и, наконец, совершенно банальные и прямолинейные, революционные, в духе "Перемен" Цоя), зачитывался фэнтези, в основном - переводной, играл в ролевые игры и подрабатывал в магазине настолок, чтобы потратить зарплату на коробки коллекционных карточных игр. Женился? Женился. На какой-то не очень красивой, плюшевой девушке, любительнице MTG. Вместе поступали на филологический, в университет культуры. Он поступил, она - нет. Выкидыш. Сумрачное настроение. Друг друга не понимали. Она росла, хотела стать экономистом, а он все заглядывал в магазин настолок и покупал очередные дополнения и сеты. Изменила. Развелись. Доучился. Устроился в библиотеку, потом - в какое-то литературное госучреждение, читал лекции в школах и облетел все ближнее зарубежье. В Крым - зимой, в Киргизию - летом. Старел в одиночестве, все поигрывая на гитаре, окучивая многочисленные фэнтези-форумы и литературные сайты, завел в социальных сетях несколько знакомств, но на реальные отношения так и не решился. Занимался мастурбацией два раза в неделю, скачивая порнушку с "Вконтакте". Начал лысеть. Вошел в сообщество профессиональных игроков MTG города, занялся продажей старых редких карт, мечтал создать собственную настолку, но для этого необходимо было освоить "фотошоп", а времени не было. А потом тихонечко умер от сердечного приступа на троллейбусной остановке около какого-то мебельного супермаркета. Вот и вся жизнь.

Я моргнула, и поняла, что парнишка пытается выдернуть ладонь из моей ладони. Я так крепко сжала пальцы, что они побелели.

-Извини.

Разжала руку, отступила на шаг и, не понимая, что делаю, села прямо на холодный плиточный тротуар.

Остановка, на которой он умер, была покрыта инеем. Люди переминались с ноги на ногу, ожидая троллейбуса, но дорога была тиха и пустынна. А парнишка прислонился боком к стеклянной перегородке и просто умер. Его смерть заметили через двадцать минут, когда из руки выпал пакет, а из пакета рассыпались по земле карты MTG в цветных протекторах - я видела это так же ярко, как и стеклянный витраж кафе через дорогу, из-за которого пялился на меня сутулый. И улыбался.

Паренек потоптался на месте и присел рядом на корточки.

-Ты чего?

Я достала сигарету, повертела ее в пальцах. Одно спасение - сигарета в руках. Лекарство от депрессии. А ведь курение убивает. Значит, лучший способ уйти от проблем - смерть... Какое-то время назад я уже об этом размышляла.

-Я все придумала. Никогда мы с тобой не встречались. И не встретимся. Ты просто шел куда-то, а мне захотелось тебя остановить... задержать. Извини. Иди своей дорогой. Все равно уже ничего не исправить.

-Ты о чем? - паренек протянул руку. - Пойдем. Вставай, не сиди на тротуаре. Холодно.

-А и пусть.

-Он дело говорит. - Сказал сутулый, появившийся вдруг совсем близко. Перешел, видимо, через дорогу. - Вставай, Рит, пойдем. Уже десять минут прошло.

Мерзкий, ненавистный тип.

-А вам какое дело, сижу я или куда-то иду?

-Мне, дорогая, совсем никакого дела. Я, может быть, вообще должен был находиться в другом месте. Но через несколько часов мне придется вести с тобой профилактическую беседу, а болтать с тобой, с умершей, не так забавно, поверь.

Сутулый небрежно стряхивал снег с плеч. Я замерзла, но сжала крепче зубы, чтоб не показать виду, и сломала нечаянно сигарету пополам.

-Пожалуй... пойду. - Сказал паренек, вставая с корточек. - Вы тут сами... решайте.

-Да, да, иди. - Сутулый проводил паренька взглядом.

На нас оглядывались прохожие. И плевать. Хочу - сижу. Мое дело. Сидеть на тротуарах никто не запрещал.

Сутулый сел рядом, вытянул ноги, откинулся назад и уперся руками в тротуар. Подставил лицо снежинкам, прищурился. Сквозь иссиня-серое небо был виден бледный, размытый диск далекого солнца.

-Некоторым людям суждено прожить скучную жизнь. - Сказал сутулый, не поворачивая головы. - С этим ничего не поделаешь. Это даже не судьба, а... скажем, трамвайные рельсы. Человек с рождения становится на пути и не сходит с них всю свою жизнь, до самой смерти. Едет давно проверенным маршрутом, изредка поворачивая, где надо, и прекрасно видно, где была остановка "А", а где будет остановка "Б", и как долго он будет до нее двигаться. Это совсем не значит, что у этих людей не бывает в жизни неожиданностей. Еще как бывает. Ради этого мы и существуем - чтобы сбивать с рельс, учить людей принимать самостоятельные решения, отойти от того состояния, которое называется "судьбой".

-Еще одна версия. - Фыркнула я сквозь зубы. - Наслышана...

-А знаешь, почему много версий? Потому что никто не знает наверняка, какая из них правильная.

-А с пареньком-то что? Он на рельсах?

-Да. Мчится к вполне определенному депо. Сегодня дело не в пареньке, а в девушке, с которой он должен был столкнуться в кафе. Ее судьба резко поменялась бы... если бы не мы.

-А теперь девушка движет мир к светлому будущему... и это я тоже, увы, слышала.

-Ничем тебя не удивить.

-Я видела его жизнь... и смерть. Так же ясно, как вижу сейчас вас, и этот снег, и солнце, и дома, и пешеходов. Я подумала о том, что могу сдвинуть его с этого пути... ну, понимаете, чтобы он умер не на остановке, забытый всеми, а у себя дома, в кругу семьи, среди детей или внуков. На короткий миг мне захотелось что-то изменить в его жизни, исправить эти чертовы графики, вопреки всему. Я не знаю, что меня удержало. Мне кажется, я могла бы это сделать... и жизнь пошла бы по-другому.

-Открою тебе секрет. Митяю это кажется уже не первую сотню лет. - Сказал сутулый вполголоса. - Но ничего не меняется. Жизнь течет себе и течет. А светлое будущее никак не наступит.

-Откуда вам всем знать о светлом будущем? Дядя Митя живет, запертый во времени, а вы... вам же дела нет ни до какой жизни. Вы бы с легкостью уничтожили все вокруг и ходили бы среди умирающих, собирали бы их души и... что вы там с ними делаете? Продаете? Обмениваете на собственное бессмертие?

-Я пишу книгу. - Спокойным голосом возразил сутулый. - И смерть человечества в ней - один из возможных финалов.

К нам подошли два милиционера, добродушных и совсем, видимо, не опасных.

-Ребят, ну вы бы встали с тротуара. - Сказал один, улыбаясь. - На вас даже смотреть холодно.

-И документики предъявляем. - Радостно произнес второй.


20.

Вечер в Краснодаре - это вязкая серебряная серость, будто паутина, которая липнет к лицу при малейшем прикосновении. В этой серости время застывает, улицы пустеют, по тротуарам расползаются тени, а фонари - одинокие борцы с наступающей ночью - жмутся вдоль дорог, отстаивая последние рубежи.

Все мы немножко лирики. Даже сутулый притих на время, задумался. Лирика есть в любом человеке, но проявляется не сразу, а иногда ее не видно вовсе. Человек может прожить долгое время, но не замечать красоты заката, глубины голубых (зеленых, серых, коричневых) глаз, мимолетного, но яркого взгляда... да и спорный это момент - лирика. Будто струнки души, тронутые легким ветром. Могут сфальшивить, а могут чудным образом совпасть вдруг со звуками другой души (родной или далекой) и слиться в единую мелодию, которая продлится всю жизнь. И это не только любовь (хотя можно спутать), а и просто близкие, родственные чувства. Не дружба, нет. Нечто большее...

Почему я об этом задумалась именно сейчас, когда шли по центральной Краснодарской улице, под падающим мокрым снегом, который таял под ногами и на ресницах? Не знаю. Может быть, настал момент. Может, взрослею? Иногда и так бывает - ощущаешь, что внезапно стала взрослее. Будто несколько лет копила в себе годы, складывала за пазуху секунды, минуты, дни, события, а потом забыла закрыть невидимый замочек и - раз - все вывалилось, обрушилось, настигло. И сразу не выросла даже, а постарела; прыгнула в вечность, сама того не желая.

Дядя Митя пил пиво, умело пряча его в ярком пакетике какого-то парфюмерного магазина. Впрочем, он мог и не прятать. В зябких сумерках не было ни людей, ни тем более милиции.

С утра время, как будто, двигалось скачками. Замрет на мгновение - и летит стремительно вперед, не успеваешь заметить. Не успела моргнуть - а уже идем к следующему человеку, которого высмотрел в своих графиках зоркий дядя Митя.

А сутулый все с нами. Ждет, когда подвернется момент вправить мне мозги.

Что от этого изменится? Костику-то я все равно позвонила. И этого уже не вернуть... разве что в другом времени, в какой-нибудь параллельной петле другой дядя Митя найдет сотовый и оборвет звонок...

Но сейчас-то что? Запоздалая месть?

-Вы, наверное, получаете удовольствие, когда вот так... преследуете человека.

Сутулый не ответил. Чувствовал, наверное, мое настроение.

Мы вышли на площадь, где слева стоял памятник Пушкину (куда же без него в любом Российском городе), а справа высокое культурное здание, стены которого были обклеены сплошным потоком афиш. Приезжали звезды поп-музыки, оперные певцы, театралы, актеры, местные достопримечательности... от обилия пестрых заголовков болела голова. Дядя Митя отправился туда, поднялся по ступенькам, открыл высокую деревянную дверь и заглянул внутрь. Изнутри лился тусклый желтый свет. Дядя Митя закрыл дверь и встал рядом, словно кого-то ждал. Мы поднялись следом.

-А здесь-то что будем делать? - спросила, оглядывая пустынную площадь, ярко освещенную фонарным светом. С такой погодой площадь обещала к утру сделаться ледовым катком.

На площади появилась группа молодых людей. Дядя Митя поставил пакет с бутылкой на бетонную перегородку и запустил руку в карман куртки.

Сейчас достанет оружие и всех расстреляет. - Отстраненно подумала я.

Но дядя Митя выудил красную корочку, на которой блеснуло золотым теснением: "Администрация", раскрыл ее и выставил перед собой на вытянутой руке, как это делают обычно в американских фильмах.

-Ребята, стойте. - Сказал он добродушно, будто собирался вручить каждому из них по кусочку шоколадки.

Группа нерешительно остановилась на несколько ступенек ниже. Их было пятеро - три девушки и два парня. Все в очках, с раскрасневшимися от мороза щеками, удивленные и растерявшиеся. Из "умной молодежи", как называл их отец. Я с некоторыми оговорками причисляла к подобным и себя. Это было то самое поколение двадцатилетних (вернее его тонкая прослойка), которая любила читать книги и - что самое главное - могла читать все, что вздумается. Они были мыслителями и строителями собственной жизни, а не созерцателями и философами-алкоголиками на кухне. Хотя, святой лозунг "Подросткам пиво, а не водка" заставил их разыграть некоторые роли...

-А что случилось? - спросил один из ребят. Они не привыкли бояться. Если бы дядя Митя начал в них стрелять, они бы удивились, но не испугались.

-Сегодня собрание ваше отменяется. Про угрозу теракта слышали? Во-от. Дело такое, серьезное. Сейчас милицию ждем. Вы лучше расходитесь, а то мало ли что. Я бы и сам уже давно убежал, если бы не работа...

Ребята посмотрели на дядю Митю, потом на меня и на сутулого. Сутулый производил впечатление служащего какого-нибудь секретного отдела. Не исключено, что КГБ (не расформированного, а тайно перенаправленного на борьбу со злом в отдельно взятых районах необъятной Родины).

Дядя Митя деликатно кашлянул.

-А вы из милиции? Можно удостоверение почитать? - спросил один из пареньков

-Я из администрации!

Ребята вежливо молчали, но уходить не собирались.

-А это, господа, пресса. - Сказал дядя Митя, показывая на меня пальцем. - Можете оставить свои жалобы, предложения по работе органов... Только быстро, а то вдруг рванет.

Врать дядя Митя не умел. Подростки потянулись за телефонами. Пришлось вмешаться лично.

-Так, ребят, дуйте за мной.

Почти ровеснику они вроде бы должны доверять. Я спустилась по ступенькам, увлекая группу вниз. Мы отошли чуть в сторонку, в тень от фонарей, по хрустящему свежему снегу.

-У вас что тут?

-Фестиваль постмодерна. - Сказал один из ребят, курносый, с толстенными очками. - Знаю я эту администрацию. Они закрывают все подряд, что не про казаков и не про коммунизм. Так и запишите. А вы из какой газеты?

-Я из питерской. Интернет-газета "Новый день". Освещаю теракт. Сейчас еще пара компаний подъедет.

-А фестиваль постмодерна никто так не освещает. - Добавила девочка с яркими веснушками на пухлых щеках.

-Дайте-ка я запишу. Как зоветесь? Когда собираетесь еще? Где найти тексты?

Я похлопала себя по карманам. Кто-то услужливо протянул блокнот с ручкой (и ведь не задумались, что журналист и без какого-нибудь гаджета). И в течение пяти минут я усердно делала вид, что записываю информацию. Постмодернисты излагали медленно, внятно, заинтересованно. В процессе разговора подошло еще несколько ребят. Вот она, современная воспитанная молодежь - делятся информацией охотно, будто знают, что за ними - будущее. И никто их за это не посадит, не расстреляет и не вышлет из страны.

-И обязательно укажите, что постмодерн здесь не любят. - Сказал напоследок паренек в запотевших очках. - Да и вообще с культурой... проблемы.

-В стране сейчас везде с культурой как-то не так. - Философски ответила я. - Бабушки-поэтессы вынуждены торговать спиртом. Катимся в пропасть.

Я дала им возможность помолчать, подумать, потом многозначительно подвела итог:

-Ждите выпуска, ребята. А про теракт пока ни слова. Хорошо?

Они нестройно кивнули и побрели в сгущающиеся сумерки. Интеллигенты двадцать первого века, доверяющие обману и наивные, будто младенцы. Начнут сейчас строчить свежие новости в ЖЖ, твиттерах, контактах. И кто-то ведь им поверит, про теракт. Люди верят словам, которые давно превратились в пустышку. Жаль.

Я обернулась. Дядя Митя улыбался. Сутулый, впрочем, тоже. Они показались мне Богом и Дьяволом. Устроили проверку мне, отцу, всему миру... И как? Что я сейчас сотворила? Добро или зло? Куда заведет мою темную душу этот поступок? Все, все, выбросить из головы ненужные мысли, не думать - это главное! А просто следовать по течению.

Не успели постмодернисты скрыться в серости сумерек, как откуда-то вынырнуло желтенькое такси-"девятка", обогнуло меня и припарковалось у крыльца. Из окошка высунулся кавказец, без кепки, но в черных очках (и это ночью-то).

-Эй, заказывали? - спросил он небрежно, перекрикивая доносящиеся из салона национальные колоритные мотивы.

-Секундочку. - Сказал дядя Митя.

Входная дверь в культурное здание отворилась. В потоке желтого света возникла фигурка. Какой-то паренек с рыжими кудрями, выглядывал на улицу. Видимо, ждал друзей-постмодернистов. Мальчик был одет в клетчатую рубашку с закатанными выше локтя рукавами, в джинсы и оранжевые ботинки. Как Незнайка из книжки, только без узнаваемой широкополой шляпы.

Дядя Митя взял мальчика за плечи и выдернул из теплоты света в холодные сумерки. Дверь захлопнулась. Обняв мальчика, словно родного ребенка, дядя Митя слетел вместе с ним по ступенькам, открыл заднюю дверцу такси и закинул несчастного внутрь. С обратной стороны машины уже садился сутулый.

-Э! - сказал водитель, подняв очки за бритый лоб. - Э, так не договаривались, да? Вы что творите?

-А ты бы что с сыном сделал, который из дома сбежал и пьет, пьет? - спросил дядя Митя отческим голосом и забрался в салон. - Ох, я ему всыплю! И ты, Рит, не отставай.

Я села спереди. С заднего сиденья послышалось усиленное сопение, потом все стихло.

-Куда едем? - водитель завел мотор.

-В Тлюстенхабль. - Махнул рукой дядя Митя.

Я почему-то представила старую немецкую деревушку, затерявшуюся в полях - крохотную, но гордую, с часовней и мельницей.

Однако, на деле оказалось, что это небольшая станица, утонувшая в снегах на безбрежных полях, за городом.

Таксист остановил у въезда в станицу, свернув с трассы на бездорожье, и назвал какую-то совсем дикую сумму. Дядя Митя, впрочем, расплатился без проблем.

Мы выбрались и стояли, молча, пока автомобиль не скрылся в темноте. Потом паренек спросил:

-Ты как меня, сразу того, или пытать будешь?

Небо над станицей было серым, низким. А под ногами ярко белел свежий снег. Создавалось впечатление, что стоим мы в прослойке какого-то гигантского пирога - и тут либо небо упадет на нас, либо земля поднимет высоко вверх. В станице было тихо, только где-то вдалеке тявкала звонко встревоженная дворовая собака.

Сделалось зябко и неоднозначно.

А вдруг действительно пытать будут?

Дядя Митя взял паренька под локоть и вместе с ним сошел с дороги в снег, в поле.

-Сдался ты ему... пытать... - буркнул сутулый и, отойдя в сторону, внезапно закурил.

Дым был едкий, сигареты - дешевыми.

-Я знал, что ты за мной приедешь. Я был уверен, что именно ты, а никто-то другой. - Сказал паренек. Нам было его хорошо слышно. - Государство не любит, когда кто-то что-то громко заявляет. Оно не терпит свободы мысли.

-Чушь несешь. - Ответил дядя Митя. - К сожалению, как сказал один хороший человек, государству наплевать на ваши свободные мысли. В ваше время можно говорить все, что угодно. Просто твои слова никто не услышит.

-У меня есть поклонники!

-Сколько? Десять тысяч подписчиков в ЖЖ, столько же в Твиттере и тысяч двадцать в контакте? Давай подсчитаем, дружок. Население России больше ста тридцати миллионов. Сто тысяч человек - это меньше процента. А у тебя? Вдумайся. Капля в море, понимаешь?

-И все же. Это размер одного небольшого городка. - Вскинулся паренек. - Не так мало.

-Не так мало для чего? Чтобы потешить самолюбие?

-Чтобы рассказать людям правду.

Дядя Митя посмотрел на часы.

-Чего ты хочешь добиться своей правдой? Чего ты уже добился, а? Хочешь исправить людей? Вершить революцию? Сделать чью-то жизнь лучше? Сто лет назад слова помогали. Сейчас - уже нет.

-А ты мне кто? Учитель? Пастер Йода?

-Я тебе мозги вправляю. Задолбался уже. Твоя революционная деятельность ни к чему не приведет. Чтобы за что-то бороться, нужно знать, чего хочешь. А ваше поколение выбирает борьбу без знаний, глупые лозунги, необоснованные прикрикивания.

-Неужели? А как же люди, жаждущие свободы?! Телевизор превратили в зомби-ящик, газеты куплены, олигархи захватили власть. А народ нищает и вымирает! Сможешь опровергнуть? Ты на одной стороне баррикад, а я на другой!

А мальчик-то огрызается умело, бесстрашно. Неужели ничего не боится?

-Подумай головой. - Сказал дядя Митя. Изо рта его вырывались рваные облачка пара. - Подсчитай, сколько в городе дорогих автомобилей. Хотя бы тех, что стоят больше ста тысяч рублей. Просто посмотри. Думаешь, люди, которые могут себе позволить авто за сто штук, выйдут на баррикады?

-Но ведь есть много людей, у которых нет автомобилей.

-У них есть компьютеры, плазменные телевизоры, отопление, горячая вода в трубах. Семья, наконец. Чтобы совершить революцию, надо лишить народ условий для жизни. А они в стране, увы, пока еще есть. Не бывает других революций, кроме социальной.

Сутулый затянулся, соря искорками на ветру и шепнул мне:

-Любит он мозги вправлять. Ему бы в политики...

Дядя Митя вновь посмотрел на часы. Потом взял паренька под локоть и вытащил на дорогу. Мы с сутулым посторонились. Дядя Митя встал на правой стороне и чего-то ждал. Паренек не сопротивлялся. Он дрожал - от холода или от волнения. Может, думал, что его все же собрались убивать.

Вскоре в темноте загорелись огоньки фар, донесся шум мотора. Свет нарастал, расплывался, рвал темноту - и вот уже прямо перед дядей Митей и пареньком вырос черный джип. Завизжали тормоза. Водитель слишком поздно сообразил, что на дороге стоят люди. Автомобиль занесло боком на встречную полосу. Дядя Митя сделал всего один шаг в сторону, потащив за собой паренька. А мы с сутулым, будто два незримых наблюдателя, стояли на обочине и не предпринимали попыток что-либо сделать.

Автомобиль застыл, источая горючее тепло и тарахтя внутренностями. Дверца распахнулась, выскочил мужчина в костюме -Охренели совсем? - заорал он, тряся кулаками. - Вы совсем что ли уже?.. Блядь, разве не видно машину?..

Он подбежал ближе, изрыгая проклятия, и вдруг осекся и застыл, будто стукнулся о невидимую стену. Снова посыпал мелкий снег. Теперь уже закурила я.

-Митька? Ты что ли?

-Расставим все точки на "ё". - Подал голос дядя Митя, подходя ближе и волоча паренька за локоть. - Ваше?

Мужчина опустил кулаки. Я видела только его хорошо выбритый, белеющий затылок, но была уверена, что не ошибаюсь в описании выражения его лица: удивление, глаза навыкате, челюсть отвисла, брови поползли вверх

-Пашка! Пашка, ты!

Мужчина переводил взгляд с дяди Мити на паренька и обратно. Кажется, я начала догадываться, что происходит.

Пашка промычал что-то невразумительное.

-Слушай, Тёмыч, ну как так можно - потерять собственного сына! - добродушно заметил дядя Митя. - Когда он от тебя сбежал-то? Две недели назад?

-Не сбежал... думали... похитили... Вся милиция с ног сбилась... Как ты мог, Паша, как мог?

-Он у тебя революционер. - Сказал дядя Митя доверительно. - Все как положено. Живет в подполье, пишет лозунги, борется с жидами, бюрократами и богачами. Вместо того, чтобы выучиться и что-то изменить в лучшую сторону, предпочитает все развалить и попытаться построить что-то иное. Так, увы, всегда. Забирай, раз твое.

Дядя Митя отпустил локоть Паши и тот перешел в объятия к отцу.

Мужчина приобнял паренька за плечи, посмотрел на дядю Митю.

-Мить, а ты откуда?.. Здесь?.. Кто-нибудь в курсе, что ты живой?

-А зачем? - пожал плечами дядя Митя.

-Мать чуть с ума не сошла, когда письмо пришло. Таблеток хотела наглотаться. Ты бы хоть написал разок...

-Но ведь она жива, Тёмыч? Ничего с ней не случилось? Тогда зачем писать, беспокоить. Пусть живет себе и думает, что я давно мертв. Так и есть на самом деле.

-Он из переделанного КГБ. - Уверенно сказал Пашка. - Я же говорил, что дядьку завербовали. А ты - умер, умер...

-Верно, - дядя Митя на секунду прижал указательный палец к губам. - Только, как брата прошу, ни слова. А то, сам знаешь, конспирация, агенты, охрана информации... - потом развернулся и небрежно, вразволочку, пошел в нашу сторону.

Мне стало даже как-то неловко от возникшей ситуации.

-Так и у вас, стало быть, семья есть. - Буркнула я. - Думала уже, все совсем печально.

-Ну, должен же я был хотя бы родиться. - Подмигнул дядя Митя.

-Мы правили график или... сами что-то решали? А что было бы, если бы сын не нашелся?

-Через пару дней ему проломили голову кирпичом в подворотне. Живет, не пойми где, идиот. А теперь хотя бы женится, детей настругает, выучится... Светлое будущее, Рит, в том, какими вырастут ваши дети. Так тоже бывает.

-Пора уходить. - Сообщил сутулый.

-Куда?

Сутулый взял меня за ладонь.

-У нас с тобой еще дела.

И внезапно мир растворился.


21.

-У меня есть еще одна теория, относительно того, что происходит. - Сообщил сутулый.

Мы стояли на серой бетонной площадке, растянувшейся во все стороны до самого горизонта. Бетон был старый, из плохо подогнанных плит. Сквозь швы росла трава, одуванчики. Воздух был сер и слабо мерцал. Пахло подступающим дождем, хотя неба не было видно.

-И что вы со мной сделаете?

-Да ничего. Кое-что исправим, и отправишься себе дальше. Мне просто интересно проводить с вами время. Суетитесь, суетитесь, а главного не знаете... Смысл жизни в лихо закрученном сюжете. Это касается и человечества в целом и отдельно взятого дядю Ваню, тетю Варю или какого-нибудь петербургского алкоголика, соорудившего себе шалаш под мостом Обводного канала. Не прав был дядя Митя, продвигая мелодраму. Не в этом суть.

Без сюжета, равно как и без какой-либо финальной идеи, той самой трагедии, о которой я говорил, человек не может. Ну, не получается у него. Человеку неинтересно читать книгу, у которой нет конца - а продолжение не предвидится. Тем более не интересно, когда в книге нет сюжетных поворотов. Это уже совсем жизнь - настоящая, правдоподобная... и скучная до зубоскрежета.

С идеей как раз все просто. Знаешь, почему говорят, что перед глазами умирающего пролетает вся его жизнь? Человек ищет идею, ради которой можно поставить точку в произведении под названием "жизнь". Ведь так хочется поставить точку и понять, что жил не зря. Многоточие - хуже, потому что ничего не ясно, а времени уже нет. Восклицательный знак - тоже хорошо. С восклицательным знаком в финале умирают на поле боя.

А что такое сюжет? Это жизнь, которую выстраивает человек. Он, эта отдельная человеческая личность, нуждается в сюжетных перипетиях, поворотах, неожиданных совпадениях, странных стечениях обстоятельств, загадках, которые непременно надо разгадать, и тайнах, о которых, словно небольшие лирические отступления, можно рассказывать по ночам. Если бы жизнь не была книгой, сюжетной историей, рассказом, повестью или даже многоплановым романом, то жить стало бы неинтересно.

Отсюда множество мифов, легенд, суеверий. Ведь настоящий мир совсем не такой, каким его придумали люди. В настоящем мире нет Лох-Несского чудовища, не падают летающие тарелки, ведьмы не устраивают шабаши на лысых горах, глобальные корпорации не изобретают киборгов и не оставляют таинственные знаки на соборах католических церквей. В настоящей жизни есть рождение, взросление, старость и смерть. А в промежутках - тяжелый процесс выживания.

Людям неинтересно выживать. Это плохой сюжет, он пресный, вялый, серый. Проснулся - поработал - уснул. Кто будет такое читать, а тем более в таком жить? Представь на минутку, если в жизни больше ничего не будет? Никаких случайных знакомств, никаких интересных историй, совпадений. Просто сон-работа-сон. Наверное, тяжело осознать, что финальная точка получится совсем не жирной. А ведь вырваться за пределы наезженной жизненной схемы очень сложно. Мир фантазий - это одно, полет мысли тоже неплохо... но как сделать так, чтобы мир превратился в остросюжетный детектив?

Вот люди и ломают привычные устои, пытаются писать книги жизни сами.

Иногда используют для этого других людей. Создают гладиаторские бои, сожжения на кострах, интриги, расследования.

Кто-то доказал, что Земля круглая. Но разве это интересно? Гораздо интереснее жить в окружении мифов, легенд, обмана. Разве не для этого придумали снежного человека, упавших инопланетян, лекарства от всего - в одной таблеточке?

А еще можно случайно познакомиться в поезде, обменяться телефонами, поехать к другу через полмира. Можно плюнуть на все и умчаться заграницу, искать приключений на свои вторые девяносто - и никто тебя после этого не найдет - но зато какая финальная трагедия, Шекспировские страсти и все такое... А можно лишь мечтать, и грустить о том, что жизнь проходит мимо, и смысл ее - сюжетная линия - столь прямолинеен, что лучше сразу удавиться, чем стремительно стареть за рабочим столом и видеть финал в уютном гробу с красной бархатной обивкой.

-Люди сами сооружают свои сюжеты?

-Ну, а зачем они еще обманывают, предают, плетут интриги, ведут дневники? Это и есть жизнь. Без нагромождения мнимых пороков вы все просто вымрете. Без Дьявола не бывает хитросплетений судьбы. Без Дьявола люди не поймут, зачем нужен Бог...

Сутулый замолчал, разглядывая горизонт. Убрал руки в карманы.

-А вы, значит, писатель. Помогаете людям, так сказать, творить и самосовершенствоваться.

-И стиль им нахожу, неповторимый, и по главам расписываю и - мое любимое - прописываю характеры. Ну, знаешь, как принято в книгах - внутреннее развитие персонажа. Был он в начале жизни бестолков, глуп и склонен к суициду, а вырос - стал умен, мудр, высекал каждое слово в граните. И, главное, хорошо развитый персонаж подбирает себе смерть по вкусу. Не бывает случайностей, а бывает смерть, как она есть. Великий человек никогда не умрет банально и серо. Не в его это духе.

-А если сам человек сер и банален?

Сутулый вздохнул.

-О чем и толкую. - Сказал он. - Моя задача вывести общую человеческую массу из банальности и сделать всех вас великими. Жизнь одна, и дана она не для того, чтобы пропивать ее у телевизора и умереть от кровавого поноса в туалете на железнодорожной станции.

-А вы, стало быть, единственный такой... писатель.

-В теории, да. Никого больше не встречал, если честно. Гордыня когда-нибудь меня погубит.

-Она всех погубит, не переживайте.

Я побрела по площадке в сторону горизонта. Шаги мои были бесшумными, звуки тонули в прослойке сумрака.

Удивительное дело - судьба. Или мы сами ее мастерим, или безвольны что-либо изменить.(?) Загадка вечности. И невозможно ни опровергнуть, ни доказать что-либо. Потому что судьба - гибкая вещь, эластичная. Как ни посмотри - всегда извернется и сделает по своему. Любой совершенный поступок - судьба, любой не совершенный - тоже судьба. Умеет маскироваться и преподносить сюрпризы. И даже если пойдешь против течения, скажут - все равно судьба, раз пошла. Никуда не деться.

Я шла долго, но когда обернулась, увидела, что сутулый стоит рядом, ждет. Время и пространство вели себя странно.

-Что это за место?

-Если бы я знал. - Пожал плечами сутулый. - Тихая, спокойная площадка, где можно отдохнуть и подумать, когда устаю от суеты мира. Иногда я привожу сюда людей, которые еще не определились с финалом.

-Я тоже не определилась?

-Умереть в ванной от отравления - это яркий финал, но бесполезный. Чтобы кто-нибудь, кроме червей и близких родственников, заметил твою смерть, необходимо чего-то добиться в жизни. Смерть отца - это не повод.

-А вы бессмертный?

-Может быть. Разве об этом задумываешься? Как припечет - так и узнаю.

-И тогда придете сюда и будете размышлять? Есть ли что после смерти? Как об этом узнать?

-Многого хочешь, Рит.

-Нет, правда. - Мне вдруг стало интересно. - За что вы боретесь, чего хотите добиться? Дядя Митя чего хочет? Светлого будущего? Так ведь не будет его, он сам признает. Все - раз - и умрут. А вы, стало быть, занимаетесь финалами человеческой жизни. Это тоже, своего рода, конец. Выходит, что ваша миссия - это довести человека до смерти. Проследить, чтобы он прожил ту жизнь, какую хотите вы с дядей Митей и ему подобными. А потом, получается, вы ничего не в силах сделать. Бессмысленно, получается, живете.

Сутулый сначала не ответил. Потом сказал, будто бы безразлично поглядывая на хмурое выпуклое небо:

-Лет пятьдесят назад мне казалось, что до конца света еще очень далеко. Все было на месте: специалисты писали судьбы, кто-то присылал графики, а я занимался финалами. Я давно уяснил для себя, что люди, прожившие жизнь, словно амебы, светлому будущему не нужны. Они, то есть люди, должны вспыхивать, будто яркие звездочки, а дальше, как в песне - умирая, оставляют после себя яркий след. И это было правильно, ибо нет будущего без движения. А потом наступили два зимних месяца, и мы все завязли в них, не в силах разорвать слишком яркое рождение отдельно взятого младенца. И я запутался. Я действительно перестал понимать, зачем я все это делаю. Зачем я вытаскивал из воды самоубийцу? Зачем мне необходимо было лететь за тобой и исправлять эту никому не нужную оплошность. Ведь новый Христос родится и исполнит все желания разом. И мои финалы, красивые повороты сюжета, яркие звездочки - все исчезнет. И я действительно не представляю, что будет дальше. Нужна ли вообще жизнь сейчас, если ее не будет потом?.. - он помолчал, перевел на меня тусклый, недобрый взгляд. - Одно я знаю наверняка, Рит. Хватит болтать. Пора бы и делом заняться.

Сутулый взял меня за руку. Мир вокруг подернуло дымкой, которая стремительно развеялась, обнажив совсем другую реальность. Ту, в которой мне уже доводилось жить. Это был узкий вагонный коридор, в желтых пятнах света, будто больной гепатитом, звонкий, трясучий, пустой. Только я и сутулый. Я - живая. Он - похож на тень.

Уловила запах сигарет. Кто-то курил в тамбуре. Легкий шепот голосов. За окном - темнота, взбухающая изредка круглым фонарным светом. Мне все стало понятно без слов.

Какое-то время назад я радовалась, что смогла изменить судьбу. А сейчас должна сама, своими руками, вернуть все на место. Есть ли смысл сопротивляться?

-Ты все верно решила. - Сказал сутулый, уловив мой взгляд.

Я нашла наше с дядей Митей купе. Невероятно трудно было сделать первый шаг. А еще озорно подумалось: что будет, если останусь сейчас на месте и дождусь появления самой себя? Парадокс, как в кино? Или что-то более зловещее?

Сутулый терпеливо ждал. Озорство - озорством, но какое-то решение принимать придется.

Взялась за холодную ручку, оттянула дверь в сторону. Купе встретило сумраком, разгоняемым одинокой крохотной лампочкой над головой дяди Мити.

-Долго ты куришь. - Хмыкнул он, не отрывая взгляда от ноутбука.

-Там хорошо, прохладно.

-Да и здесь, вроде бы, не Ташкент.

Я не ответила, подошла к верхней койке, где лежала несколько минут (часов? дней?) назад. Дерганными, взволнованными движениями нащупала сотовый, положила его в карман.

-А ты чего одетая? - дядя Митя шумно откупорил бутылку пива, шумно же глотнул и сдержал отрыжку, надув щеки.

-Сбежать собираюсь, на первой же остановке.- Буркнула я.

-А. Ну, сбегай. На улице как раз погодка! Метель, холодно, безлюдно. Как в фильмах ужасов. Только серые тени бродят вдоль сугробов в надежде найти заплутавшего путника... это из какой-то книги. Впечатляет, да?

Он глотнул пива, борясь со своими внутренними парадоксами и страхами. Как ему тяжело, наверное, тоскливо и одиноко бродить целую вечность, пытаться что-то исправить, и знать, что мир никогда уже не станет лучше. Подкатились мы к самой пропасти, балансируем на грани, не замечаем, что наши желания, которые вот-вот исполнятся, просто-напросто уничтожат нас всех. И никакой Бог тут давно не спаситель.

-Пойду в ресторан.

-Снова?

-Там вкусное чешское, темное. Пропущу стаканчик и обратно.

-В одиночку будешь пить? А как же твой знакомый?

-Он уже не такой хороший, как казался вначале.

-Вот и правильно. Случайным связям говорим решительное нет.

Дядя Митя тихо засмеялся. Видимо, удачно процитировал еще какого-то поэта. А я решила, что задержалась здесь достаточно долго, и выскользнула в коридор.

Сутулый взял меня за руку. Вот сейчас снова окажемся в другом месте и времени. Интересно, где? На заснеженных полях возле станицы с труднопроизносимым названием?

Но сутулый повел меня вперед, в начало вагона. Краем уха я услышала позади свой собственный голос. Я (та, другая я) обещала кому-то (без сомнения, Костику) обязательно позвонить. Лживая дура. Позвонишь ты ему, как же. И голос у меня был противный, лживый. Как такой мне вообще можно верить? Как в такую меня можно влюбиться? Отвратительно!

Я хотела обернуться, но сутулый крепче сжал пальцы. Подтолкнул меня, мимо открытого купе проводников (один из них спал, второй меланхолично постукивал чайной ложкой в стакане с чаем), остановил около туалета.

-Смывай его к чертовой матери, и валим. - Распорядился сутулый хмуро.

Мне почему-то стало обидно и неприятно. Я зашла в туалет. Это был старый, советский еще туалет, из моего детства. Здесь противно и кисло пахло, зеркало было усыпано мелкими пятнышками засохшей пены для бритья, каплями зубной пасты и трещинками по углам. На металлический унитаз без слез смотреть было нельзя. Туалетная бумага отсутствовала как вид, зато в углу стояла корзинка, забитая до отказа клочками газет и сканвордов. За окном (грубо закрашенным светлой краской) мелькал редкий свет.

Я вытащила сотовый, стала разглядывать его в раскрытой ладони.

Старая, разбитая моделька.

Я ведь все равно не позвоню Костику. Я испугаюсь того, что могу совершить неправильный поступок. Я всегда так жила - цеплялась за правильность, за какие-то жизненные шаблоны, боялась шагнуть вправо или влево, чтобы - не дай Бог - кто-нибудь не расценил это как попытку к бегству. Я даже после всего пережитого не могу сопротивляться. Мне хочется - отчаянно хочется - чтобы все вернулось на круги своя. Стареющая безвольная тряпка, по-другому и не скажешь.

Нажала на педаль смыва. Металлическое донышко унитаза открылось, обнажая грохочущие, лязгающие звуки проносившегося под вагоном пространства.

Безвольная дура.

Я вышла из туалета, глубоко дыша, сдерживая слезы.

-Хочу курить! Дайте одну из ваших противных сигарет, пожалуйста. Может, я от них умру.

-Не умрешь, не надейся. - Сказал сутулый.

Мы вышли в тамбур. Он протянул тонкую коричневую сигаретку, без фильтра. Поднес дрожащий огонек зажигалки. У сигареты оказался противный, едкий вкус. Я закашляла, зажимая рот ладонью. Спросила сквозь кашель:

-И куда теперь?

-Докури сначала. - Сказал сутулый, терпеливо поглядывая в окно. Он отражался в этом окне, как бесформенная, забытая Питером Пеном тень.

Пока я курила, поезд начал останавливаться. Подъехали к какой-то плохо освещенной, пустынной станции. В тамбур заглянул хмурый, заспанный проводник.

-Вы выходите? - спросил он без особой надежды.

Сутулый кивнул.

-Вообще-то, здесь не курят. - Сказал проводник, косясь на меня недобрым взглядом. Судя по всему, жизнь у него была не сахар.

Я извинилась и затушила сигарету. Поезд остановился.

Мы сошли на пустынную платформу, обдуваемую всеми ветрами. Мне вновь стало холодно, а от этого - неимоверно тоскливо. Захотелось тепла, света, уюта.

Сутулый пошел в сторону желтеющих окон вокзала. Внутри тоже было пусто. Из трех окошек касс светилась только одна. На лавочке дремал уборщик, зажав метлу между колен.

-Чаю хочешь? - спросил сутулый.

Я вспомнила, как пила чай вместе с Костиком... Вот, прямо сейчас пью, в вагоне-ресторане. Пьяная и довольная. Идеальная ночь, куда же ты запропастилась?

-Знаешь... нет. Хватит, напилась.

Мы прошли, не останавливаясь, сквозь вокзал, и вышли со стороны города. Здесь тоже было темно и морозно. Вдалеке виднелись редкие огоньки пятиэтажных домиков.

-Мне туда. - Сказал сутулый, кивая головой в сторону города.

-А как же я?

-А с тобой я закончил. Пойду собирать умершие души и сортировать их по признаку профпригодности. Представляешь, в этом забытом богом поселке есть девочка, которая влюбилась в своего учителя и задумала хитрый план, как в каком-то кино. Хочет его охмурить и подставить, чтобы на ней не было никакой вины. Вот это я понимаю - интересный поворот сюжета.

-А потом что?

-Она поскользнется на ступеньках и расшибет себе голову.

-Насмерть?

-Умрет через три дня. Несчастный человек... в какой-то степени. Кое-кто из нашей команды не останется безучастным. Ну, а я переправлю ее грешную душу в другую область. Скорее всего, Вниз... Нужно ли мне это? Я не знаю. Хочу ли я этого? Да, наверное, хочу. Вот так и живем, Рит. Прощай.

Он легко сбежал по ступенькам, не вынимая рук из карманов, и пошел по расчищенной от снега дорожке в сторону города. К нему потянулись было редкие таксисты, но быстро поняли, как это бесполезно, и отстали. Я смотрела, как сутулая фигурка тает в черноте ночи, потом вернулась обратно на вокзал.

И что прикажете теперь делать? Неужели все так и закончится? А как же дядя Митя? Где финал?

Увидела у касс банкомат, подошла, вставила кредитку. На балансе - какая-то невероятная, многозначная сумма. Странно, но мне было все равно. Будто в тумане, я нажала на получение наличных, и в четыре или пять заходов сняла столько, сколько могла бы накопить за пять лет работы в художке (если не тратить зарплаты, а складывать их целиком). Денег было много. Деньги не помещались в карманах. Я держала неровные стопки в руках и не знала, что делать дальше. Потом я поймала себя на мысли, что плачу. Слезы текли по щекам и срывались с подбородка на кафельный пол.

Наверное, от плача стало легче.

Я вышла на улицу, подошла к круглосуточному киоску и купила темный пакет. Сложила туда все деньги, потом вернулась на вокзал и уселась возле спящего уборщика. Я не знала, чего ждать. Я смотрела на табло прибытия поездов и видела там только нули.

Как-то погано было на душе. Безвыходно.


22.

Я задремала, а когда открыла глаза, увидела потолок верхней полки, услышала шум поезда и веселое, покашливание дяди Мити.

Повернула голову. Дядя Митя сидел за столиком напротив и ел вареное яйцо. Мы ехали в очередном поезде, неизвестно куда сквозь заснеженный лес.

На улице рассветало, темное багровое солнце медленно поднималось над макушками деревьев, разукрашивая занавешенное облаками небо в пурпур.

-Доброе утро. - Сообщил дядя Митя, отправляя в рот вареное яйцо целиком. - Я думал, проспишь целую вечность.

-Я тоже так думала.

Выбралась из-под одеяла, коснулась пальцами ног теплый пол. Под ногами что-то зашуршало. Пакет.

Дядя Митя громко, добродушно рассмеялся.

Я нагнулась, вытащила пакет и заглянула внутрь. Денег было столько, что кружилась голова. Вот вам и чистые побуждения. Алчность, и ничего более.

-Так это был не сон?

-Конечно, нет. - Дядя Митя продолжал смеяться. - Ты же не думала сбежать с деньгами, да? Ты бы и не смогла, по большому счету. Это все игры сутулого. Он, зараза, очень любит всякие красивые повороты. Вот, скажи на милость, откуда в банкомате какого-то поселка столько денег?

-Я не всю сумму сняла.

-...а я, лопух, тогда в купе даже не понял, что ты другая, одетая. Вы меня здорово обвели. Когда вторая ты, ну, то есть первая, вернулась из ресторана - я уже спал. Представляешь, как хитро? Встречу сутулого - все ему выскажу. Не отвертится у меня. Как изменил-то, а?

Я открыла было рот... ведь действительно выскажет... но потом закрыла. Запутаться было проще простого.

-Покушаешь? - дядя Митя пододвинул нехитрый завтрак: пару яиц, три огурца, порезанный квадратиками сыр и несколько кусочков черного хлеба.

Я не отказалась, соорудила бутерброд и съела.

-Куда мы едем?

-В Мурманск. - Легко отозвался дядя Митя.

Я подавилась.

-В Мурманск, в Мурманск. - Повторил он. - А потом на автобусе в Снежногорск. Папашку спасать.

-Какое сейчас число?

-Двадцать девятое. Через два часа подъезжаем. Если поторопимся, то успеем.

-Вы все-таки решились?..

-Я это изначально планировал. Сказал сам себе: к черту графики и ноутбук. Займусь делом. Разорву петлю. Сначала одну, потом другую, с богорожденным. Но это уже тебя касаться не будет.

-А мой отец?..

-Надеюсь, вы оба останетесь в живых. - Сказал дядя Митя. - Очень в это верю.


Через два часа мы были в Мурманске и сразу же, с вокзала, пересели в автобус, который ехал до Снежногорска. Я не решалась задавать вопросов, которые во множестве копошились в голове, да, наверное, и не в силах была их озвучить. Слишком сложным и неправдоподобным казалось все происходящее вокруг. Слишком удивительным.

Будто прошла целая вечность с того времени, как я в последний раз была в Снежогорске, хотя совсем недавно - меньше двух недель назад - выбирала подарки на Новый Год в универмаге, который когда-то давно звался "Нерпой".

У меня было несколько друзей по художке - милые девушки, еще совсем молоденькие, стремящиеся изменить свою жизнь переездом в какой-нибудь крупный город, в Питер или Москву. Ни у одной из них не нашлось времени, чтобы пройтись со мной. А парень попросту не брал трубку. Он появлялся только тогда, когда ему что-то было нужно. Хотя, кого я обманываю этим самым "что-то", и так понято, что именно он от меня хотел. Мир всегда делился, и будет делиться на тех, кто берет и на тех, кто отдает. Не бывает поровну. Не умещается в человеке добро и зло в таких пропорциях, чтобы было комфортно. Всегда случаются перегибы. Либо берешь так много, что не замечаешь этого, и переступаешь тонкую грань морали, либо отдаешь несоизмеримо больше, чем можешь отдать, и превращаешься в существо, тень без права на улыбку. А внутренние весы - это ложь, иллюзия, придуманная для того, чтобы людям было на что надеяться. Ведь без надежды никак.

Мы ехали извилистой дорогой сквозь снежные сопки и замерзшие озера. Я смотрела на сугробы за окном, и почему-то очень ясно понимала, что это и есть мой финал. Может быть, не жизни в целом, но финал какого-то этапа - точно. Сутулый наверняка где-то поблизости. Наблюдает, ждет, готовится. Придет если не ко мне, так к отцу. Или даже к дяде Мите. Но придет обязательно.

КПП проехали без особых проблем. Несмотря на то, что Снежногорск - это закрытый город, нас никто не проверял. Не исключено, что это дело рук дяди Мити. Хотя он делал вид, что крепко спит. Даже похрапывал.

Вскоре показались сначала гаражи, потом первые девятиэтажные дома. Мы въезжали в крохотный городок на краю Севера, мою маленькую Родину, с которой все началось и все, думаю, закончится.

Удивительно - чем значительнее событие, тем меньше город. Может быть, так совпало, но мне почему-то казалось, что нет.

Когда автобус остановился, дядя Митя проснулся. Мы вышли на улицу.

-Что дальше? - спросила я.

-Я волнуюсь. - Сообщил дядя Митя. - Серьезно, Рит. Я никогда так не делал. Как будто повернул против судьбы, против течения. Стою и жду, когда мне на голову обрушится кара небесная. Молния, например, или обломок кирпича.

Я посмотрела на чистое голубое небо. Молнии не ожидалось. Дядя Митя потоптался немного на месте. До этого я ни разу не видела его столь взволнованным.

-Пойдем, что ли? - нерешительно спросил он и заскрипел по снегу в сторону моего дома.

-Ты знаешь, кто на него напал? - спросила я.

-Конечно.

-Мы их перехватим?

-Я надеюсь.

-И ничего больше не случится?

-Все может быть.

-Я ведь тоже могу умереть, да?

-Еще как можешь. И даже больше - я могу тоже погибнуть. Судьбе не понравится, что тут происходит. Ведь если я разорву петлю один раз, то может случиться и второй, а за ним и третий...

-Вы хитрый человек. Я не понимаю, зачем вы вообще взялись за эту работу.

-Я уже и сам не понимаю.

Мы пересекли детский садик и остановились в небольшом парке. Отсюда я видела свой дом и даже окна квартиры.

Летом парк густо зарастал карликовыми березками и кустарником. Здесь было интересно проводить время, сидеть на лавочках со знакомыми, пить пиво и болтать. Зимой лавочки занесло снегом, а деревья и кустарники превратились в крохотные темные скелеты.

Дядя Митя отошел в сторону от тропинки. Я проследила за его взглядом и увидела двух молодых людей, нетвердой, пьяной походкой идущих в нашу сторону. Одного из них штормило. Он размахивал бутылкой, из которой выплескивалась темная жидкость, и хохотал. Второй тоже смеялся, но держал бутылку обеими руками, чтобы, наверное, не уронить.

-Наши? - спросила я вполголоса. Почему именно "наши"? Никакие они не "наши", а чужие, выродки...

Хотя, если смотреть с другой стороны - ведь именно они изменяют судьбу. Этакое слепое орудие бессмысленное и безжалостное. Вдруг, все так и происходит в жизни - спонтанно, без особого смысла, без схем и графиков? А такие, как дядя Митя, как раз и нужны, чтобы придать людскому существованию хотя бы толику осознанности?..

-Опа! - прервал мои мысли звонкий пьяный голос.

Они остановились неподалеку. Один улыбался редкими гнилыми зубами. Второй чесал щетину и, казалось, никак не мог сосредоточить на нас взгляд раскосых глаз.

-Девушка со старичком развлекаются, слышишь, Вась? - спросил один у второго. - Не, ну до чего распущенные люди пошли, а? Как вам не стыдно.

Он утробно загоготал, сделал пару глотков из бутылки и снова вперился в нас. Обвел меня хищным взглядом с ног до головы.

-Дедуля. Не поделишься добычей?

Впервые я пожалела, что у дяди Мити больше нет сумки с оружием. Пожалела - но не испугалась.

-Поделюсь. - Сказал дядя Митя, выступая вперед, сжал кулаки. - Охотно поделюсь.

И со всей силы ударил парня по челюсти. Это был хороший, крепкий удар. Парень звонко клацнул зубами, запрокинул голову назад - будто она вот-вот оторвется - задрал к небу руки и рухнул на спину в снег.

Второй парень, впрочем, хоть был и пьян, но отреагировал мгновенно. В два прыжка оказавшись рядом, он опустил недопитую бутылку дяде Мите на голову. Бутылка со звоном разлетелась. Я закрыла лицо руками. Меня обожгло осколками. Дядя Митя упал на колено, потом завалился на бок.

-Чо, мудила, в героя играть захотелось? - взвизгнул парень. В руке у него все еще была "розочка"-горлышко, и он замахнулся ею, склонившись над окровавленным дядей Митей.

-А ну-ка оставь! - я налетела на парня, сбила его с ног и, оседлав, принялась колотить его, что есть силы.

Я не видела куда бью, да мне было все равно. Я била его и била, не чувствуя ответных ударов, ощущая лишь, как глаза заливает кровь. В какой-то момент я ударила его пакетом, он с хрустом порвался, и множество денежных купюр разлетелись в воздухе. Я завизжала. Из меня вырвалась вся злость, что копилась много недель. Копилась, не находя выхода.

Разноцветные бумажки кружились в воздухе и падали на окровавленный снег. А я била и визжала, визжала и била, не в силах остановиться.

Кто-то схватил меня сзади, обвил - такой знакомый, милый, родной - и оттащил в сторону. Я вырывалась, размахивала руками, но потом успокоилась и затихла.

Я стерла ладонями кровь с глаз и увидела сначала дядю Митю, растирающего затылок снегом, потоми двух лежащих в крови парней, потом... отца.

Он держал меня за руки и что-то шептал. Пытался успокоить, хотя сам был перепуган до смерти.

Я прижалась к отцу и закрыла глаза. Я боялась, что он растворится сейчас в воздухе, пропадет, превратится в сон. Но время шло, а отец не исчезал. Он шептал:

-Все хорошо, солнышко. Все хорошо. Успокойся.

И я успокоилась. Я сжала его теплые, крепкие ладони в своих ладонях и не хотела их отпускать.

Потом дядя Митя сказал, что лучше пойти домой, пока не приехала милиция.

-А вы кто? - спросил папа.

-Он мой друг. - Сказала я. - Пап. Это дядя Митя. Он приехал из Краснодара в гости. Я его как раз встречала.

-Не помню я таких друзей. - Сказал отец.

-Я далекий приятель из Интернета. - Отозвался дядя Митя. - Приятно познакомиться.


23.

Иногда и так случается - не веришь в судьбу, а она берет тебя за шиворот и тыкает носом, словно глупого щенка, доказывая очевидное.

Не веришь в суеверия, а пройдешь под лестницей - и угодишь в какие-нибудь неприятности.

Не веришь в приметы, а после просыпанной случайно соли обязательно с кем-то поссоришься.

А иногда веришь, веришь во что-то с неистовой силой - а столкнешься и разочаруешься. Не в то верил, не так...

После скромного ужина в нашей родной, шумной квартире, дядя Митя засобирался.

-Я проездом. - Объяснял он отцу, упаковывая ноутбук. - У меня, знаете ли, графики, работа. Мне долго на одном месте задерживаться нельзя.

Дядя Митя обулся, застегнул куртку, перекинул ноутбук через плечо.

-Я провожу. - Сказала я. - Пап, я ненадолго.

И вышла следом за седобородым, похожим на сисадмина пузатым человечком на лестничный пролет.

-Мне срочно нужно пиво. - Сказал дядя Митя.

-И куда вы сейчас?

-В Москву.

-Снова к этому... террористу?

-Нет. Он остался в прошлом. Теперь, знаешь, нужно вправить мозги одинокому депрессивному актеру массовки. Он играет в шахматы сам с собой и постоянно проигрывает. Надо научить его сводить игры хотя бы к ничьей.

-И никакой трагедии, как предсказывал сутулый?

-Не в трагедиях счастье. Мелодрамы - вот мой козырь. Я все же выиграю у него спор... когда-нибудь.

Я засмеялась. Мы вышли на улицу, под падающий легкий снег. Никогда мне не дышалось так свободно, как сейчас.

Дядя Митя остановился на крыльце, обвел улицу взглядом.

-Знаешь, у меня есть еще одна теория о том, что происходит. - Сказал он тихо, не нарушая уют пустынного вечера. - Что если я и есть Бог.(?) Такой уставший, изнуренный Бог. Я выдумал и создал этот мир много-много времени назад, а потом понял, что не все здесь так гладко, как хотелось бы, и отправился в путь, чтобы все исправить.

-Но вы же могли все исправить... я не знаю, щелчком пальца, например. Разве нет?

-Я очень уставший Бог. Я могу только сотворить что-нибудь, а исправить, выловить ошибки собственного творения... это ведь так сложно. Щелчком пальцев тут не поможешь. Вот и брожу во времени, навожу лоск на всю вашу жизнь, правлю, правлю, занимаюсь чисткой. Я так устал, что сил больше нет. Даже побриться не успеваю. А чистовой вариант жизни так и не дописан.

Он помолчал немного, потом добавил.

-Знаешь, что меня утешает во всей этой истории?

-Что?

-Я могу делать так, чтобы люди становились счастливыми. Пусть не все, путь очень маленькая часть, но все же...

-Как мы с папой?

-Да, как вы. Следи за тем, чтобы ваша позитивная опция жизни всегда была включена.

-Буду следить. - Пообещала я. - Обязательно. Я боюсь тех ошибок, которые уже допустила, но... я счастлива, что у меня теперь есть время не допустить новых... А что там с концом света?

-Все еще на повестке дня.

-Но вы ведь все исправите?

-На то я и Бог, чтобы все исправлять. - Грустно ухмыльнулся дядя Митя.

Он крепко меня обнял. От дяди Мити пахло мятой и веяло какой-то детской, давно забытой теплотой. Впору поверить в Деда Мороза...

Мы стояли долго, обнявшись, и снежок таял на наших плечах и лицах. Потом дядя Митя отстранился, буркнул, пряча глаза: "До встречи. Береги отца", и спустился по ступенькам вниз.

Из-за домов вынырнуло такси, будто специально дожидалось конца нашего прощания. Дядя Митя остановил его и, забираясь на сиденье около водителя, повернулся и помахал рукой.

Я стояла на крыльце до того момента, пока автомобиль не исчез за поворотом и гул мотора не уступил место вечерней зимней тишине.

Потом я поднялась наверх. Отец смотрел какую-то передачу. Я села рядом и долгое время не сводила с него глаз. Мне было хорошо и уютно.

Потом я кое о чем вспомнила. В кармане куртки лежал порванный пакет с несколькими мятыми купюрами и кредитная карточка. Я пошла на кухню и выложила все это на стол. Среди купюр завалялся лист из блокнота, сложенный вчетверо. Я раскрыла его, пробежала глазами по неровному, старческому почерку: "Расписка...", "Я, Маргарита... обязуюсь хранить память об отце на протяжении всего существования данного мира...". И дата... послезавтрашняя дата с моей подписью.

Что-то кольнуло в сознании. Я вспомнила давно минувший сон, аккуратно сложила лист и убрала в карман. Пригодится. Обязуюсь хранить в памяти все, все, все...

Потом нащупала во внутреннем кармане сотовый телефон.

Включила его. Долго смотрела на неправильные дату и время.

Если можно хоть как-то изменить судьбу, то, возможно, что там, в туалете безымянного поезда, я сделала первый шаг.

Время все равно покажет.

Я дождусь конца света, а потом позвоню Костику.

Обязательно.

Март-июль 2011