# Кто живет в ботинке?

Павел Николаевич Волченко

Не забывайте

- Кто живет в ботинке? - простой вопрос, и простой ответ на него: "никто", но почему-то язык не поворачивался так ответить. Кто живет в ботинке? Не знаю, но оно, мой друг, мой совсем маленький друг, про которого никто не знает и знать не может. А вот сейчас папа спрашивает меня, и я должен ему что-то отвечать, и все потому, что как дурак стоял над старым, прохудившимся ботинком с полным блюдцем молока и упрашивал выйти. Кого выйти?

- Никто... - упрямо ответил я, отводя взгляд, будто боясь, что папа по моим глазам сможет узнать всю правду.

- Хм... - папа взял оброненное блюдце из молочной лужицы. - И этот никто очень любит молоко? Нда, меняются времена, вот когда я в твоем возрасте был никто ели ничто и были тем довольны. Ну кто там у тебя? Котенок? Щенок? Доставай, что ты его там бедного моришь в тесноте.

- Никто... - насупившись ответил я. - Там никого нет.

- Ладно, давай я посмотрю на этого никто и мы вместе решим, что с ним делать.

Папа шагнул вперед и даже удивился, когда я послушно сделал шаг в сторону от ботинка. Хмыкнул, поднял большой старый ботинок, заглянул в него, даже язычок отогнул посильнее, чтобы света побольше туда пролилось, но ничего не увидел. Для надежности он даже нос туда сунул, принюхался, а потом внутри и пальцами еще пошарил.

- И правда, никого... - расстроено посмотрел на лужу молока. - Приберись что ли, а то мама расстроится.

Он взял отложенную на старый комод газету, встряхнул ею, и пошел в зал. Был слышен его недовольный шепот:

- Подумать только, девять лет парнишке, а он! Ну и фантазия...

Как только дверь за ним со скрипом затворилась и я остался наедине с кладовкой, тускло освещенной дрожащим светом лампочки, я схватил ботинок и шепнул громко:

- Ну, видишь, что ты натворило?

- А я что? Я ниче. - недовольно буркнуло из ботинка, шмыгнуло, надо полагать невидимым носом. Итак, познакомьтесь - это мой ботиночный друг по имени никто, а вернее Никто - именно так, с большой буквы.

Все началось во второй день, когда мы приехали на старую дачу.

Раньше эта дача, так говорит папа, принадлежала нашему прадеду, то есть дедушке моего папы. Самого прадедушку я никогда в своей жизни не видел: когда я родился его уже не было, но зато видел его фотографию. Фотография была старая, черно-белая, вся какая-то смазанная и будто бы даже на рисунок больше похожая, чем на привычную фотку. Папа сказал, что так раньше делали ретушь, чтобы покрасивее было. Я ничего не понял, но кивнул, на всякий случай.

С фотографии на меня смотрел серьезный мужчина с черной бородой и аккуратно подвитыми усами, а еще на нем, на мужчине этом был сильно мятый картуз, и даже ретушью этого не исправили. Мне почему-то не поверилось, что вот это и есть мой прадедушка. И правда, как такой вот мужчина может быть прадедушкой? Нет, прадедушки, они не такие. Они седые, у них брови такие смурные, и еще, когда они жуют, у них нос шевелится. Я видел у Лешки Симакова прадеда, вот тот правильный прадед, не то что этот.

На дачу мы приехали на месяц, пока у папы с мамой был отпуск. Они сначала хотели поехать в Турцию, но потом папа сказал маме, что в Турции то ли слишком жарко, то ли слишком дорого. Мама тогда ему скандал устроила и сказала, что если он не хочет ехать туда, куда она хочет, то пусть он тогда едет куда хочет. Он тогда плечами пожал, нос почесал и сказал, что мы едем на дачу. Мама фыркнула, но спорить не стала. Вот так мы тут и оказались.

А эту комнату у кладовки я сам выбрал. Почему? Да потому что мне тут все понравилось! Я раньше такие комнаты только в книжках видел: кровать большая чугунная, а еще она пружинами скрипит! Тут стол есть круглый, с гнутыми ножками, пузатый комод с выдвижными ящиками, а нижний у него не выдвигается - его перекосило. Но я все равно видел, что там внутри у него лежит. Я ящик, который над ним, над перекошенным, вытащил, а потом уже и увидел что в нижнем спрятано - там фотографии лежали. Много, и все черно-белые, а еще у них уголки сломанные, и сзади на некоторых как будто марля наклеена. Я такие раньше не видел. У нас дома фотки не такие, цветные все, а эти... Эти загадочные!

Достал я эти фотки, вывалил на пол посреди комнаты на тканый половик, туда где солнечный квадрат от окна лег, и стал их перебирать, рассматривать. На одной большой фотографии дача эта была, а перед дачей толпа стояла - человек двадцать, не меньше! И все там с бородами были, все одеты как-то чудно, с рубахами навыпуск, и у рубах ворот на сторону, а сбоку от крыльца телега стояла, но без лошади. Я всю фотографию просмотрел, даже увеличительное стекло притащил, чтобы получше разглядеть, но лошади так и не нашел - даже кончика хвоста не увидел. Почему-то жалко стало. Ну вот всё же на фотографию влезло, а лошади нет, а ведь так интересно - какая она была? Белая, а может каурая, или в яблоках. Я таких видел по телевизору, и в парке, а покататься не получилось.

- Эх, где же лошадь то? - спросил я грустно, а сам подумал, что наверное лошадка паслась где-то, когда фотографию делали.

- За крыльцом она, на лужочке. - сказал тихий голосок, и не понятно: показалось это мне, или правда кто шепнул.

- Эй, тут есть кто-то? - я отложил фотографию в сторону и оглянулся по сторонам. - А ну отвечай!

Никто не ответил. Я тогда под кровать заглянул, потом под комод, там ручка валялась старая, перьевая. Я ее достал, посмотрел. Интересная она, теперь таких, наверное, не делают, а может и делают, но только для музеев. Особенно мне понравилось то, что само перышко было чуть мятое и в туши испачканное. Им наверное еще мой прадедушка писал. И пока я думал, что же мой прадедушка этим пером писал, совсем я про голос тот и забыл. А вспомнил я про него только вечером, когда уже темно стало.

Я свет включил, а оказывается лампочка в люстре только одна была и такая тусклая, что только чуть-чуть светила. А вокруг, по углами, да вдоль стен затаились тени страшные, да еще эти фотографии по полу разбросанные, а на них лица и все будто на меня смотрят. Мне страшно стало. Я фотографии собрал, обратно их в нижний ящик через щелку все запихал, на скрипучую кровать взобрался и накрылся с головой, чтобы не так страшно было. Свет выключать на ночь я не стал.

Было страшно, а страшнее всего было высунуть из под одеяла ноги. Казалось, что стоит только пяткам моим вынырнуть наружу, как кто-нибудь схватит за них, да как... А что как, я не знал, но было страшно. Правда долго бояться было скучно и я уснул.

Проснулся я посреди ночи от того, что услышал скрип. Половицы скрипели, да так громко. Я осторожненько выглянул из под одеяла, но ничего не увидел - пустая совсем комната, да тусклый желтый свет с потолка льется. А потом вдруг снова половица скрипнула, и тот же тихий голосок, что и днем, сказал:

- Совсем свет не экономют. - щелкнул выключатель и стало темно.

Я закричал.

Дверь распахнулась, вновь щелкнул выключатель и я увидел растрепанного со сна папу.

- Сашка, ты чего орал?

- Тут ходил кто-то, свет выключил.

- Кто ходил? - удивился папа.

- Не знаю, он невидимый был.

- Саш, ты уже большой, может хватит выдумывать? А?

- Ну пап, я совсем не выдумываю.

- Все, Саш, я пошел спать, и ты тоже ложись. Хорошо? И больше никаких выдумок!

- Но па!

- Все! - он потянулся к выключателю

- Не выключай! Пожалуйста.

- Хорошо. - рука опустилась. - Спокойной ночи.

- Спокойной ночи. - ответил я и снова спрятался под одеялом, услышал, как скрипнула закрывшаяся дверь.

- Обидно? - спросил голос.

- Угу. - кивнул я под одеялом, почему то совсем забыв о том, что голоса надо бояться. Просто действительно было очень обидно: папа правде не поверил.

- Бывает. Взрослые они такие. А ты спи, все хорошо будет.

- Угу. - я снова кивнул, перевернулся на другой бок и как то сразу уснул.

Утром родителям я ничего рассказывать не стал. Все равно же не поверят, скажут, что я сказки придумываю вот и весь разговор. Вместо этого я решил устроить полный обыск и найти ночного невидимку. Хотя почему ночного? Он же в первый раз днем мне про лошадь сказал.

Начал я со шкафа. Вытащил оттуда все книжки, сложил их аккуратными стопками у стены, но за книжками ничего интересного, кроме старой пожелтевшей пуговицы не было. Потом я вытащил все из тумбочки, на которой стоял большущий, но совсем не работающий радиоприемник с красивой надписью "Маяк". Там тоже ничего интересного не нашлось. А потом я вспомнил, как в одном фильме актер стены простукивал - тайный ход искал. Может и невидимка через такой вот ход пришел?

Я стал простукивать стены, но звучали они совсем скучно и одинаково. Дошел до большого ковра, повешенного на стене, у которого комод с фотографиями стоял, подумал как я здесь простукивать буду. Через ковер же не слышно совсем - есть там тайный ход или нет. Тогда я решил ковер снять!

Табурет подставил, взобрался на него, и стянул пару пришитых к ковру колечек с гвоздиков. Угол ковра обвис, и за ним я увидел дверь! Тайный ход!

- Пааап! - я соскочил с табурета. - Папка! Я нашел, на-а-шел!

Я бросился в зал, где папа читал скучную газету, а мама листала глянцевый журнал с рекламой.

- Пап, пошли, я там такое нашел!

- Ну что ты там еще мог найти?

- Тайный ход! Самый настоящий!

- Ой, придумает тоже. - подала голос мама, потом строго посмотрела на папу и сказала. - Иди, проверь.

- Лен, ну что там проверять? - мама зыркнула на него злым взглядом и папе осталось лишь вздохнуть и отложить газету.

Он грустно проковылял следом за мной в комнату, но когда увидел уголок двери, выглядывающий из-за ковра, вся его грусть враз пропала.

- Ух ты! - восхитился он. - А ну ка, Сашок, подмогни!

Мы вместе отодвинули комод. Правда я все больше пыхтел и мешался, а папа что-то невнятно бурчал сквозь зубы про добротную старую мебель, и про то, что сейчас так, слава богу, не делают. А потом мы вместе сняли ковер. Когда дверь была очищена в комнату вошла мама.

- Ну что вы тут застряли... - начала она и тут же замолчала, увидев дверь. - Это что?

- Это тайный ход! - с гордостью заявил я. - Я его сам нашел.

- А я помог откопать. - растерянно добавил папа.

- Да какой это тайный ход? - удивилась мама. - Куда ему вести?

- Может он подземный? - предположил я, а папа просто пожал плечами и сказал:

- Откроем и посмотрим.

- А может там мыши? - испугалась мама.

- А может и медведь. - подшутил папа. - Лен, если тебе страшно, ты нас в зале подожди.

- Вот еще. - и она смело шагнула вперед. - Открывайте!

Папа пожал плечами и пошел открывать. Мне, если честно, тоже было страшно, но виду я не показал. Папа взялся за старую медную ручку, вздохнул глубоко и резко распахнул дверь! Мы с мамой разом охнули!

За дверью было темно и ничего внутри видно не было. Папа вытащил из кармана зажигалку, чиркнул кремень и трепещущий огонек осветил темноту. Правда опять ничего нельзя было разобрать.

- О, тут выключатель есть! - обрадовано заявил папа, щелкнул выключатель и мы увидели тайную комнату. И никакой это не ход оказался, а простая кладовая, да к тому же еще и пустая. Ничего в ней не было: голые стены, голый потолок с желтой грушей лампочки, и только один рваный ботинок посреди кладовки на полу.

- Нда, не богатый улов. - папа оглянулся. - Ничего, Шурка, не расстраивайся, может еще и найдешь настоящий клад!

- Тоже мне, тайный ход. - фыркнула мама. - Ботинок нашли. Шантрапа. Идемте есть что ли, обедать пора.

И мама с папой пошли обедать, а я остался.

Я прошел в кладовую, уселся на пол перед ботинком и сказал грустно.

- Так не честно. Я ведь искал, и нашел тайник. Я все правильно сделал, а тут ничего нет. Так не честно. - и с досады я пнул ботинок.

- Ой! - вскрикнул ботинок. - Ты чего пинаешься!

- Что? Вы где? - испугался я.

- Я? Да нигде я. А вот пинаться не хорошо. Я же тебя ночью не пинал.

- А ночью - это...

- Да, это я был.

- Вы?

- Я, больше не кому. Других таких тут нету.

- А вы, - я замялся, облизнул губы, - вы домовой? Да?

- Нет, я не домовой. Я никакой. Хотя, если подумать наверное ботиночный.

- Ботиночный? - я недоверчиво глянул на ботинок. - Нет, про ботиночных я ничего никогда не слышал.

- И не услышишь. - гордо ответил ботиночный. - Я такой один! - и грустно добавил. - Совсем один.

- Совсем-совсем?

- Совсем-совсем. - ботиночный вздохнул. - Ну ладно, коль нашел меня, то давай знакомиться.

- Давай. Я Сашка.

- А я Никто.

- Никто? А почему никто? Вы же ботиночный.

- А Никто, потому что нет меня. Может быть я вовсе и не в ботинке, может я вон там, в углу стою. - я оглянулся на угол.

- Там вас нет.

- А ты уверен? Я вот не уверен. Меня ж не видно, я и сам порой не знаю: ботиночный я, угловой или вообще, комодный. Такие вот дела... - и он снова вздохнул.

- А давно вы тут? Ну это, в ботинке, то есть...

- Давно.

- Очень?

- Очень.

- Сашка, есть пошли! Суп остынет. - донесся из-за двери мамин крик.

- Ой, прости, мне надо. - я кивнул в сторону.

- Надо так надо. Ты только это, Саш, молока мне принеси пожалуйста. Я страсть как молоко люблю.

- Хорошо.

Общий язык с ботиночным мы нашли очень быстро. Оказалось, что ему уже больше ста лет! И вообще, он даже помнил, как эту дачу строили! Только тогда она не дачей была, а простым домом. А строил этот дом папин дедушка, мой прадедушка - Егор Никанорыч. И про все ботиночный рассказал. И про лошадь Фроську, что на фотографию не влезла, и про мужиков деревенских, которые прадедушке строить помогали и про еще очень многое.

Вот только нам шептаться с Никто приходилось. А то когда мы сначала громко говорили, зашел папа и спросил удивленно:

- С кем это тут говоришь?

- Ни с кем.

- Так я же сам слышал. - он недоверчиво оглянулся, подошел к окну, глянул на улицу. - Странно. Точно ни с кем?

- Точно!

- Ну смотри у меня. - он еще раз оглянулся и вышел.

- А чего смотреть? - спросил я шепотом, когда дверь за ним закрылась.

- Раз батя сказал смотри, значит - смотри! - прошептал наставительно Никто. - Родителей надо во всем слушать и наказы их исполнять.

- Странно вы как говорите.

- Ничего странного. Я как все говорю. Это вы вона, как оглашенные: жена мужу дерзит, ты вон, отцовского наказу исполнять не хочешь. Не, в наше время все не так было.

- В ваше?

- В наше.

- А это в какое?

- Ну я ж тебе говорю. Прадед твой когда дом этот строил, тогда и...

- Так вы жили тогда?

- Кто жил? Я жил? Говорят тебе: Никто я. А никто и жить не может, потому как он никто и есть. Вот.

- Значит вы не жили?

- Значит не жил. - вздохнул Никто из своего ботинка и буркнул обиженно. - И чего ты ко мне привязался, покою совсем не даешь?

- Простите... - я смутился.

- Вот и правильно, вот и простите. Ты вообще кто? Ты ребятенок! Тебе вона, гулять положено. Иди на речку купаться.

И я пошел. А сам все думал: что же это за ботиночный Никто, который даже и не жил, а все помнит?

Купаться на речке я не стал, а так только - ноги помочил и домой пошел. На крыльце дачи, в кресле качалке, сидел папа и читал газету.

- Па.

- Что, сына. - он даже газету не опустил.

- А ты про ботиночных слышал?

- Про кого?

- Да так, ни про кого... - я сел рядом на ступеньки крыльца. - А этот дом Егор Никанорыч построил?

- Егор кто? - папа даже газету опустил.

- Никанорыч. Прадедушку же Егором Никанорычем звали.

- Может быть... - папа виновато улыбнулся. - Я уже и не помню. А ты откуда знаешь?

- Да так... - я встал, отряхнул шорты. - Пойду руки помою.

- Ну иди. - и он снова уставился в газету, заскрипело кресло качалка.

Ботиночный Никто заговорил со мной только вечером, когда я уже спать собирался.

- Эй, Шурка, спишь уже?

- Нет. - шепнул я из под одеяла. - А что?

- Да ничего. Ты это, прости меня, за то что я днем малость вспылил...

- Ничего, бывает. - ответил я, и вспомнил, как обычно в таких случаях говаривал Карлсон и папа. - Дело то житейское.

- Вот и правильно говоришь, житейское это дело. - скрипнула кровать, будто кто-то взобрался на нее. - Ничего если я сегодня с тобой посижу.

- Ничего.

- Спасибо. - и Никто замолчал. Долго так молчал, я уже даже подумал, что ушел он, когда ботиночный снова заговорил. - Сашка, ты сегодня опять со светом спать будешь?

- Наверное.

- Ну ладно тогда, спи. А я тебе сны показывать буду.

- Чего? - удивился я.

- Спи говорю, вот чего.

- Хорошо. - я закрыл глаза. - Спокойной ночи.

- Спокойной ночи. - ответил Никто и я уснул.

И приснилась мне деревня, та самая, давняя, той поры, когда сюда прадедушка Егор Никанорыч на скрипучей телеге приехал и решил тут остаться. Место он под дом приглядел, нанялся рабочим в колхоз здешний, а потом уже и за строительство взялся.

- Саш... Саша, пошли завтракать. - меня теребили за плечо

- Мам, ну я еще посплю.

- Никаких еще, блины ждать не будут. - мама чмокнула меня в щеку. - Давай, вставай, умываться и за стол!

- Ну ладно.

Как только дверь за ней закрылась, я спросил тихо.

- Никто, вы здесь? - никто не ответил. - Эй, ау? Никто? Ботиночный?

Жаль. Наверное он обиделся, что сон мне досмотреть не дали про прадедушку. Он же старался, показывал что да как было, а я вот взял да и проснулся. Не хорошо получилось.

Когда я выходил из комнаты все же раздался тихий шепоток:

- Молока принеси.

- Хорошо. - шепнул я в ответ.

Так и пошла жизнь дальше. Я носил ботиночному Никто молоко, а он мне по ночам сны показывал. А я потом, по утрам, когда просыпался, ходил смотреть - что же осталось с тех пор в деревне так же, а чего уже и в помине нет.

Так к примеру от колхоза, в котором прадедушка работал, только одна поросшая травой кирпичная стена и осталась. Это стена коровника была, прадедушка сюда сено на телеге возил. А один раз тут у Фроси подкова отвалилась. Вон там, у того края стены, там еще раньше колодец был. Прадедушка тогда эту подкову поднял, посмотрел на нее придирчиво да и выкинул в сторону.

Я прошел вдоль стены, и, попытавшись вспомнить все поподробнее, зашарил по траве. Вот пенек в землю вросший - это лавочка раньше была. Подкова как раз под лавку закатилась. Порыскал еще, копнул и вот она - подкова. Та самая, только ржавая теперь совсем, гнилая.

Вечером я подкову ботиночному Никто показал, и рассказал, как нашел её.

- Ну найти такую мелочь - это дело не хитрое. - ответил Никто. - А вот ты человека попробуй найти!

- Что? - удивился я.

- А ничего. Вот ты скажи, как можно найти того, про кого все забыли.

- Это как это?

- Эх... Да ладно, потом все поймешь. Ты давай спать ложись, я тебе дальше показывать буду.

Когда месяц, отведенный на отпуск, подходил к концу, я уже многое про своего прадеда мог рассказать. И про то, как он конюхом стал в колхозе, как его уважали, как его в город учиться посылали, а он не захотел - хозяйство не на кого было оставить. К тому времени прадед Егор, во снах, уже и дом этот построил, и скотиной обзавелся. Был у него уже не двор. а целое подворье: куры, гуси, корова в хлеву мычала. Всем ему жизнь хороша была, да только вот горестно ему одному было, без никого то скучно и тоскливо на свете жить. Вот и стал он приглядываться, может понравится кто? И вроде бы даже встретилась ему та самая, кто по душе пришлась, да только как я ни старался, не смог я во сне её лица разглядеть. Все только со спины, да сбоку - одну косу и видно, а больше ничего и не разглядишь. Да и имя тоже расслышать не удалось. Все мешало что-то. То крикнет кто рядом, то лошадь заржет, то телега заскрипит. И так изо сна в сон. И вроде даже скоро должны были они свадьбу с прадедом сыграть, а я все так ничего не увидел и ничего не узнал про жену прадедушки. Так и просыпался, чувствуя, что важно мне узнать как её звали, нужно мне это зачем то, очень нужно.

Спрашивал я у Никто про то, кто жена была, да и зачем мне это знать надо, а он только вздыхал, да отмалчивался.

Однажды утром я спросил у папы:

- Пап, а жену прадедушки как звали?

- Прабабушку твою что ли?

- Да, прабабушку.

- Прабабушку твою звали... - он закусил губу, наморщил лоб. - Значит звали твою прабабушку... Пелагея. - улыбнулся. - Наверное Пелагеей звали. Я точно не помню, я же когда родился её уже на свете не было.

- Пелагея? - удивился я. Мне показалось, что не могли так мою прабабушку звать. Ну не подходило это имя для той девушки с косой, которая прадеду приглянулась. - Точно?

- Да точно, точно. - папа отмахнулся. - Иди лучше погуляй.

- Хорошо.

- Странно... - говорил я себе под нос, когда пошел по тропинке прочь от дачи. - Вроде это бабушка папина, а он не знает как её зовут. Я же знаю, как моих бабушек зовут, баба Вера и баба Аня, а почему папа не знает? Не понимаю...

Я не заметил, как вышел к тому месту, где раньше дом был, в котором прабабушка до свадьбы жила. И опять, только остов один увидел: сруб почерневший, заросший. А вот дом напротив был, остался. Красивый, ухоженный, даже с лавочкой у зеленого забора, а на лавочке этой бабушка сидела, старенькая совсем.

Я подошел к ней, поздоровался, попросился присесть.

- Садись, милай, садись. - приветливо улыбнулась бабушка, я сел. - Ты чей таков будешь? Я тебя тут раньше не видала.

- Я с родителями, на дачу приехал. Вон там она, - ткнул пальцем, - за леском.

- Ето та, что без калитки чель?

- Ага.

- Хороший дом, только старый совсем. Ему б ремонту. Я, помню, когда такой вот как ты была, такие хоромы это были! Не чета теперешняму, не чета... И хозяин там такой рукастый был, как жешь его звали? Запамятовала я. Вроде бы... Вроде...

- Егор Никанорыч. - подсказал я.

- Во-во, Егор Никанорович его и звали. Как он дом держал! Во какой дом был! Он жешь сам его и строил. А жена его, ну... Вот ведь память старая - не помню. Она же тут жила до свадьбы, вон тама, где бревны. Отца ее помню, маманю тож, а вот её.

- А как её отца да мать звали? - быстро спросил я.

- Знамо дело как: Никита Андреевич да Катерина Матвеевна, Кузнецовы их фамилия была.

- Кузнецовы?

- Да, Кузнецовы. А вот как дочку их звали то, я запамятовала.

- А может все таки вспомните.

- Можа и вспомню, дай бог памяти, а можа и нет.

Тем временем гнали стадо коров по дороге и молодой пастушок в драных штанах прищелкнул хлыстом да как гаркнет:

- Надька, идрить твою душу, куда вертишь!

- О! - выдохнула бабушка. - Точно! Надькой её звали! Надеждой Никитичной значит по батюшке получается.

Домой я пришел только к вечеру. Радовался сильно, что и имя узнал, и даже про родителей её немного у бабушки расспросил, потому и с чувством выполненного долга пошел на речку, где плавал долго и с удовольствием, а потом еще и с пацанами местными рыбу с мостков удил.

Папа с мамой были в зале, смотрели телевизор. Вернее папа смотрел футбол, а мама рассказывала ему, какой он бесчувственный, и что тут, на даче этой, ей совсем скучно. А вот в Турции ей было бы весело.

Я уселся на диван рядом с папой и заявил радостно:

- Пап, а ведь прабабушку нашу не Пелагеей звали. Её Надеждой Никитичной звали, а фамилия у нее была Кузнецова.

- И что? - папа посмотрел на меня так, будто я глупость сказал.

- Как так? - я даже рот раскрыл от возмущения. - Она же твоя бабушка!

- Саш, ну что ты лезешь? Не видишь, мы с мамой разговариваем.

- Ну и разговаривайте себе!

Я вскочил с дивана и быстро ушел в свою комнату. Хлопнул дверью. Взобрался на скрипучую кровать с ногами и зло пробурчал себе под нос.

- Дело ему нет. А это бабушка его! Вот если б я забыл как его зовут, ему бы это понравилось? - посмотрел в сторону кладовки. - Эй, Никто, тебе бы понравилось, если бы твое имя забыли.

Никто не ответило.

- Эй! Ты что, язык проглотил? Ау?

Никто не отвечал.

- Ну и молчи себе, я тогда и на тебя обижусь. - спрыгнул с кровати, вытащил из сумки тетрадь и ручку, положил на стол и написал на первом листе:

"Генеалогическое древо нашей семьи:

Прадедушка - Егор Никанорович Антонов

Прабабушка - Надежда Никитична Кузнецова"

Подумав еще вписал туда родителей прабабушки - их тоже помнить надо и сказал громко.

- Никто, ты как знаешь, а по мне, так предков своих знать надо. Я так считаю.

Дверь открылась, в комнату заглянул папа.

- Саш, ты завязывай кричать и ложись спать.

- Хорошо, пап. - я быстро разделся и залез под одеяло. - Спокойной ночи.

- Спокойной ночи. И... Спасибо, что имя узнал.

- Не за что.

Я улегся на подушку, закрыл глаза и сразу же уснул.

А во сне увидел свадьбу прадедушки, и лицо веснушчатое прабабушкино тоже увидел, и родителей её. И радостные они все такие были, а когда уже сон заканчивался, прабабушка подошла ко мне, села рядом со мной на корточки, по голове погладила и сказала с улыбкой:

- Спасибо, внучек, что нашел меня. А то уже устала я быть ботиночным Никто, тяжко это. Помни нас, и тебя будут помнить. Прощай.

И мне стало и хорошо, и тоскливо...